Еврейская история Литвы

Бен-Цион Клибанский: «Вижу, что из всей семьи в гетто выжил один, и радуюсь»

Бен-Цион Клибанский: «Вижу, что из всей семьи в гетто выжил один, и радуюсь»

Виктория Кац, jewishmagazine.ru

Фото: Илья Иткин

Родители будущего кадрового военного, инженера-электроника и доктора исторических наук совершили вынужденное путешествие из буржуазной Литвы в Литовскую ССР через Якутск. Бабушка требовала, чтобы депортированные отделяли десятину от пойманной рыбы, а дедушка по памяти составил брачный контракт. Как советская власть боролась с ешивами, какую синагогу посещал Моше Даян и можно ли усмотреть руку Провидения в истории общины, 96 % прихожан которой погибли.

Пакет с пистолетом

— Вы многие годы изучаете историю евреев довоенной Литвы. Есть две противоположные версии, касающиеся советского вторжения в Прибалтику: «Пришли большевики, разрушили еврейскую общину» и «Пришли большевики, евреи их поддержали». Правда где-то посредине?

Да, обе версии верны. Среди тех, кто встречал советские танки цветами и криками радости, были и литовцы, и евреи левого толка — социалисты, коммунисты. Однако те литовцы, которые ничего хорошего от советской власти не ждали, оценивали коммунистически настроенных собратьев менее критично, чем евреев — «гостей» в Литве, которые-де встречают оккупантов на ура. Они пообещали отомстить, когда наступит время, и это время настало.

Следует помнить, что до присоединения Прибалтики к СССР евреев в коридорах власти там практически не было. Советы не только привезли собственных чиновников, среди которых имелись евреи, но и назначили на многие должности евреев-коммунистов, вышедших из подполья. Появилось даже несколько замминистра еврейской национальности. Когда литовцы приходили в госучреждения и видели еврейские лица, им становилось не по себе. Кроме того, многим евреям СССР буквально открыл двери в новый мир: дал право на образование, работу. У меня есть свидетельства уроженцев местечек из нищих семей, которые после прихода советской власти переехали в Каунас.

Бабушка и отец, Шейнэ-Райхэл и Менахем Клибанские

 

С другой стороны, многие евреи от прихода Советов первыми и пострадали. Новая власть провела национализацию. Когда начали ссылать «буржуазный элемент», порогом для высылки был годовой оборот в 400 тысяч лит (примерно 40 тысяч долларов), потом его понизили до 250 тысяч. Это коснулось представителей всех национальностей, но среди торговцев было особенно много евреев: в буржуазной Литве им фактически не разрешалось быть земледельцами, поэтому евреи были либо ремесленниками, либо торговцами.

— Что произошло на общинном уровне с приходом советской власти?

В Литве были еврейские школы и гимназии, в 1919 году евреи получили национальную автономию и самоуправление. В 1926 году всё это отменили, но культурная автономия осталась, еврейские школы получали госфинансирование (похожее сейчас происходит в Израиле: ультраортодоксальные учебные заведения финансируются государством, но преподают по своей программе). Была сионистская сеть школ «Тарбут», религиозная сеть «Явне». Преподавание частично велось на иврите. Советская власть эти сети немедленно ликвидировала, превратив ивритские гимназии в идишские. В сентябре 1940 года всех учеников перераспределили, были созданы советские школы с преподаванием на идише, включая уроки обществоведения, на которых изучали коммунистическую идеологию.

— Члены общины, наверное, пытались протестовать?

Попытки бороться были. Военно-национальная организация «Иргун Цваи Леуми», не имеющая отношения к одноименной структуре, созданной в подмандатной Палестине, обучала учеников старших классов обращаться с оружием. Подростки проходили курс стрельбы, тайно перевозили оружие. Моя мама имела отношение к этой организации и рассказывала, как получила пакет с пистолетом и передала его людям, знавшим пароль. Полагаю, новая власть была в курсе происходящего, но поначалу не трогала зачинщиков.

С другой стороны, представители еврейских организаций социалистического толка, таких как «Га-Шомер га-цаир», шпионили за сионистами и выдавали их властям. Родители стали бояться собственных детей. Племянница мамы радовалась, когда у ее семьи отобрали бизнес: «Очень хорошо, теперь деньги поделят между всеми, включая бедных».

В еврейской национальной гимназии в Каунасе действовала библиотека с учебниками и религиозными книгами, в том числе изданными в подмандатной Палестине. Советская власть библиотеку закрыла; тогда группа учеников с помощью сторожа-литовца ночью сорвала пломбы, и книги были тайно перевезены в деревню, в дом раввина.

— Создавались ли подпольные ешивы, как в Советской России 1920-х годов?

В то время в Литве было много ешив. После раздела Польши СССР получил Вильнюс, и туда ринулись ученики ешив из Восточной Польши, а также члены религиозных, сионистских и социалистических молодежных движений. От беженцев потребовали расселиться по всей Литве, и немалое число ешив разместилось в маленьких городах.

Но советская власть постепенно усиливала позиции. Хозяевам квартир в Тельшяе (Тельз) перед Песахом 1941 года сообщили, что отныне им запрещено сдавать жилплощадь ученикам ешив. У самой ешивы отобрали здание. То же впоследствии произошло в Слободке. Ешиботники разделились на мелкие группы и поселились в нескольких городках, а главы ешив и машгиахи (наставники) ездили с места на место, морально поддерживая ту или иную группу. Раввина Аарона Котлера вызвали на беседу в НКВД, но не тронули.

— Не успели?

Однозначно. В общем, советизация происходила постепенно. Полагаю, ешивы ожидала та же судьба, что и еврейские школы.

Миньян в юрте

— Что произошло с вашей семьей после вторжения советских войск?

Заместитель начальника Главного управления государственной безопасности НКВД Иван Серов целый год планировал депортацию «контрреволюционных элементов». В полночь 14 июня 1941 года в тысячи домов литовцев и евреев зашли специальные «тройки», приказали собрать вещи и повезли семьи к поездам.

Семья моего отца была по современным понятиям ультраортодоксальной. После учебы в ешиве «Слободка» папа заочно получил светское образование, начал работать в еврейской типографии и присоединился к сионистской ревизионистской организации «Бейтар». Сертификат на выезд в Палестину он не получил: остальные сионисты считали ревизионистов изгоями. После советской оккупации отца должны были отправить в ГУЛАГ, а семью выслать. Его поместили в отдельный вагон, но тут произошло чудо: снаружи раздались крики, ругань, и внезапно папу пересадили к другим членам семьи. Так он не попал в лагерь.

Дедушка, бабушка и мать Гита в Якутске

150 высланных в вагоне без туалета 19 дней везли в Алтайский край. Там поселили в совхозах, где они выращивали свиней. Голодали — еды практически не давали. Через год всех собрали и снова посадили на поезд. Пассажиры размечтались, высказывалось даже предположение, что их через Аляску вывезут в США. Немного ошиблись: мою семью поселили на мысе Быковском у Северного Ледовитого океана, к северо-западу от портового города Тикси.

— Чем там занимались депортированные?

Как и остальные, папа рыбачил, солил рыбу, укладывал в бочки. Сначала люди страдали цингой, потом поняли, что в рыбьем жире есть витамин С, и это их спасло. Зимой температура доходила до -40 (не подозревали, что впереди их ждет -60 в Якутске). Они узнали, что человек, который попадает в пургу, через пару минут лишается способности ориентироваться на местности, а потом замерзает насмерть. С моим дедом так чуть не произошло — его спас якут. Впрочем, всё познается в сравнении: оставшихся в Литве евреев убили нацисты.

Именно на мысе Быковском была создана единственная во всей Сибири еврейская община по образу и подобию еврейских общин Литвы. Организатором стала моя бабушка со стороны отца. В изгнание она отправилась добровольно: ее больной муж-сердечник остался в Литве. Когда вся семья ехала на поезде в Сибирь, первые четыре дня они ничего не ели, ведь пища, которую раздавали, была некошерной. Затем они поразмыслили: «Согласно Алахе, мы считаемся арестованными. Кроме того, когда есть угроза для жизни, можно пойти на послабления». Папа и другие члены семьи отправились за едой. Увидев это, бабушка заплакала: «Прошло всего четыре дня, а они из святости погрузились в нечестивость». И тогда папа понял, зачем бабушка к ним присоединилась. На мысе Быковском она начала заниматься духовной составляющей: организовала в юрте ежедневный миньян, а потом устроила то, что сегодня называется «гмах».

— То есть кассу взаимопомощи.

Да. Это был рыбный гмах. Мужчины-рыболовы отделяли от улова десятину, сдавали в кассу, а бабушка распределяла ее между женщинами, которые оставались с детьми и не могли себя содержать. До этого в Алтайском крае перед Песахом бабушка занялась выпечкой мацы: договорилась с местной женщиной, откошеровала печку и целую неделю пекла. Евреи в свиносовхозе ели мацу, представляете?

Из 180 евреев было в лучшем случае 10 религиозных, но в импровизированную синагогу в юрте приходили многие. Пасхальный седер праздновали по отдельности, группами, квасного не было ни у кого. Многие потом репатриировались в Израиль.

— У вашей семьи были религиозные книги и молитвенники?

Дедушку забрали ночью, он взял тфилин, но в переполохе забыл молитвенник. В поезде подошел ссыльный: «У меня есть молитвенник, напечатанный в Эрец-Исраэль, мне он не нужен, а вам пригодится». По этому молитвеннику дедушка учил детей грамоте. Своего сына, моего дядю, он часами обучал Торе. От бабушки мы узнали истории из Танаха, отец и дядя рассказывали нам о еврейской истории. Но весь процесс запустила именно бабушка. Ей было больше 60, тогда это считалось почтенным возрастом, но у нее всё получилось. Это меня восхищает по сей день.

Возвращение длиной в 13 лет

— Война закончилась. Что дальше?

На мысе Быковском семья жила примерно до 1950 года — не давали разрешения уехать. Мама вышла за отца в 1946 году, брак заключили по всем религиозным канонам. Ктубу написал дедушка, у меня есть черновик. Откуда взял текст? Наверное, по памяти составил. Хупа была 6 ноября, поэтому можно было отмечать событие всю ночь — назавтра был выходной.

Потом мама получила разрешение учиться в техникуме в Якутске и смогла покинуть мыс. Бабушка, дедушка и мамины сестры отправились на корабле в Якутск за разрешением для себя, но их перехватили. Мама добилась, чтобы отцу позволили к ней приехать. Его мать и брат смогли выехать через год, но продолжали считаться заключенными и должны были отмечаться; в архиве НКВД я сфотографировал документы, которые они подписывали.

Рукописный еврейский календарь, составленный дедушкой на мысе Быковском

 

В Якутске родные задержались на три года после смерти Сталина: даже тогда им не разрешали покидать север. К счастью, сёстры мамы были учительницами, а в 1956 году с учителей сняли статус ссыльных — дескать, нехорошо, чтобы ссыльные воспитывали советских детей. Тети и родители мечтали о выезде в Израиль; для начала решили вернуться в Литву. Первое время нашей семье было запрещено жить в Каунасе и Вильнюсе, но родители долго околачивали пороги министерств и наконец добились своего.

— Насколько сложно было репатриироваться?

В Израиле жил брат отца, и папа стал подавать прошения на воссоединение семьи. С 1956 по 1969 год он подал шесть прошений и на седьмой раз получил разрешение. Всё это время родители старались вести еврейскую жизнь, ходили в идишский театр и слушали Нехаму Лифшицайте. Как-то в Вильнюс приехал тогдашний первый секретарь израильского посольства Лёва Элиав…

— Это он позднее издал под псевдонимом книгу о советских евреях?

Да, он. Его жена была родом из местечка, где жила бабушка, и училась в гимназии с мамой. Таня Элиав привезла сувениры, пластинку Яффы Яркони и многое другое. Люди хватались за всё, что имело отношение к Израилю и еврейству. Когда приехала с концертами певица Геула Гиль, очередь за билетами стояла сутками.

В России я не жил и сравнивать не могу, но думаю, что в советской Литве атмосфера была свободнее. В главной синагоге Вильнюса молились, мой дед преподавал Мишну, были даже уроки Талмуда — в одном из писем в Израиль отец упоминает талмудический трактат «Моэд катан». По субботам в школе были уроки, но перед Рош ха-Шана и Йом-Кипуром папа и мама каким-то образом договаривались с директором и вели нас с сестрой в синагогу.

— На каком языке с вами разговаривали родители?

На идише. И наша семья, и мамины сестры. Когда папа гулял со мной маленьким, я, как все малыши, громко разговаривал, и литовцы хвалили отца: «Вы молодцы, что сохраняете национальную идентичность».

Помню, ехали мы с отцом в автобусе, я увидел портрет Гагарина и начал по памяти декламировать фамилии космонавтов: «Гагарин, Титов, Хрущев!» Весь автобус зашелся от смеха — литовцам понравилось, что ребенок отправил ненавистного руководителя в космос. Но папа вытащил меня на следующей остановке, чтобы, чего доброго, не обвинили в неправильном воспитании.

— Насколько в советской Литве присутствовал антисемитизм?

В детский сад я пошел, зная только идиш. Дети надо мной смеялись, один мальчик сказал, что не будет играть с евреем. Но были и сверстники, которые относились абсолютно нормально. Многие литовцы ненавидели русских больше, чем евреев, которых убивали всего 15 лет назад.

В 1962 году была изнасилована и убита литовская девушка. Сразу пошел слух, что это сделали евреи, потому что скоро Песах. Ситуация была настолько тяжелой, что мои родители сидели на чемоданах, готовясь бежать в любом направлении. Следить за порядком привезли белорусскую конную милицию, потому что на литовцев руководство не полагалось. Через несколько дней убийцу нашли: им оказался невменяемый сын известной профессорской пары.

Вдалеке от коровника

— Где вы поселились после репатриации? Как родители выбирали учебные заведения для вас с сестрой?

Сначала мы пару недель жили у дяди в Герцлии. Моя кузина, учительница в религиозной школе, взяла в класс и меня. Я, разумеется, мало что понимал: перед отъездом папа успел обучить нас лишь сотне слов на иврите. Потом родители получили квартиру в тель-авивском районе Цахала. Сейчас это приличное место, а тогда в северной части Цахалы жили военные, работники министерства безопасности, а на юге стояли бараки для новых репатриантов. Жили там преимущественно выходцы из Северной Африки, но один дом построили в надежде на алию из стран Запада. Американцы и англичане в Израиль не спешили, и здание передали выходцам из СССР.

Школа в Цахале была одна, секулярная. Я ездил в соседний район Адар-Йосеф, там работала начальная религиозная. Сестру отправили в религиозную школу «Цайтлин». Учился я хорошо, и после окончания начальной школы меня записали в ешиву-интернат «Нехалим». Там поощряли занятия сельским хозяйством, мне это было не близко, да и ароматы коровника я не переносил. В результате я перешел в отделение «Цайтлин» для мальчиков. Учителя там были отличные, классный руководитель окончил прославленную ешиву «Мир». Директором был уроженец Польши Дов Эврон, очень уважаемый человек, доктор исторических наук.

Исследование о литовских ешивах Восточной Европы в период между двумя мировыми войнами скоро будет опубликовано в Индианском университете.
Бен-Цион Клибанский 

Молились мы в синагоге в Цахале, отец там на добровольных началах занимался бухгалтерией. Синагога считалась элитной, ее посещали генералы; рассказывали даже, что однажды на пару минут зашел сам Моше Даян.

— Что заставило вас заинтересоваться историей всего литовского еврейства? Ведь долго бытовало мнение, что наследие диаспоры надо отвергнуть, оно только мешает созданию нового типа евреев.

С одной стороны, после репатриации отец настаивал, чтобы мы разговаривали только на иврите: он считал, что это поможет нам стать полноправными членами израильского общества. Но стереть прошлое родители не пытались и много рассказывали о том, что было в Сибири.

В конце 1980-х начался общеизраильский тренд изучать историю своей семьи. Я стал ходить с мамой по пожилым родственникам, задавать им вопросы. В результате построил генеалогическое древо. Когда рухнул железный занавес, стало возможным попасть в литовские архивы. Там я нашел метрические книги XIX века и другие редкие материалы.

По основному роду деятельности я был военным довольно высокого ранга, инженером-электроником, и когда меня уволили в запас, пришло время думать о дальнейшей деятельности. Я практически подписал контракт с фирмой «Эльта», дочерней компанией авиапромышленного концерна «Таасия авирит», но всё колебался.

Однажды мама рассказала о лекции профессора Дова Левина, специалиста по истории литовского еврейства. Левин заявил, что надеется на второе поколение выходцев из Литвы, которое возьмется за исследование Каунасского гетто. Заниматься темой Холокоста я не хотел — было страшно, но история евреев Литвы меня интересовала. И вместо того, чтобы подписать контракт, я пошел делать докторат по истории еврейского народа в Тель-Авивском университете. Ранее я получал там степени магистра и бакалавра инженерии, и благодаря высоким оценкам меня сразу приняли в докторантуру.

В 2009 году я стал доктором исторических наук. Сейчас преподаю в женском колледже «Эфрата» в Иерусалиме, пишу статьи и книги. Мое исследование о литовских ешивах Восточной Европы в период между двумя мировыми войнами скоро будет опубликовано в Индианском университете.

— У вас есть религиозные соображения, касающиеся трагедии литовского еврейства?

Мой знакомый, умерший пару лет назад, выжил в Каунасском гетто. Он прошел все ужасы Холокоста, оплакивал еврейство Литвы, но никогда ни в чём не упрекал Творца. Что я могу к этому добавить? Говорят, что 96 % общины погибло. Как раз сейчас я вместе с доктором Эстер Фарбштейн провожу исследование о женском гетто в Тельшяе. Это ужасно, в семьях выживали один-два человека. Детей ловили и убивали, причем не немцы, а местные литовцы. Читаешь такое, узнаешь, что в живых остался один, и радуешься.

Но я вижу и руку Провидения. Творец собственноручно вывел моего отца из вагона с арестантами. Мама была на волосок от смерти, и ее отец тоже. Было сокрытие божественного присутствия, но были и чудеса.

День Катастрофы и героизма.”Исчезнувшее тело”

День Катастрофы и героизма.”Исчезнувшее тело”

Рина Жак, Израиль
“Исчезнувшее тело” – эту пронзительную фотографию оставил нам учитель математики и фотограф-любитель Цви Хирш Кадушин (Джордж Кадиш), узник Каунасского гетто.
Несмотря на строжайший запрет фотографировать в гетто, Кадушин сделал фотоаппарат, которым снимал через дырку в пальто. В 44-м гестапо узнало о существовании множества снимков, сделанных в Каунасском гетто. Была объявлена огромная по тем временам денежная награда за поимку Кадушина, но ему удалось закопать негативы и бежать.
В Каунасском гетто действовали две подпольные организации сопротивления – коммунистическая и сионистская. Летом 1943 года подпольные движения объединились и создали Еврейскую всеобщую боевую организацию, в которую входили около 600 бойцов. Военную подготовку члены организации проходили под руководством еврейской полиции гетто.
Девизом организации стало всем понятное слово “Навреди”. Ежедневно выходящие из гетто на работу с бригадами евреев подпольщики умудрялись совершать всевозможные диверсии. И знайте, если вдруг какая-то граната на восточном фронте не взрывалась, возможно ее испортили именно узники Каунасского гетто, грузившие вагоны с боеприпасами. Или из-за подмены сопроводительных документов на фронт отправлялся совсем другой состав. Или вдруг вагоны загорались… и пр.
Однако главной задачей подпольщиков было любым способом достать оружие. Без оружия в партизанские отряды не принимали. Несмотря на угрозу смерти при содействии еврейской полиции в гетто проникали отдельные детали винтовок, которые потом восспроизводились в тайных мастерских. Оружие крали и добывали за деньги (как ни странно были литовские коллаборанты и даже немцы, которые продавали оружие). Так в гетто возникла своего рода подпольная “военная промышленность”, появились пистолеты, винтовки и даже пулемет.
Интересно, что партизанские отряды и литовское антифашистское подполье (было и такое) получали помощь из Москвы, приходила даже газета “Тиеса”, выпускаемая на литовском языке в эвакуации. За Суцкевером Сталин даже послал специальный самолет. Но оружие для узников гетто никто и не подумал прислать. До евреев никому не было дела!
Накануне в Израиле отметили День Катастрофы и героизма европейского еврейства.
Яд Вашем открыл выставку «80 лет со дня операции «Барбаросса»

Яд Вашем открыл выставку «80 лет со дня операции «Барбаросса»

Яд Вашем создал новую онлайн – выставку, посвященную 80-летию начала широкомасштабного массового убийства евреев во время Холокоста, сообщает «The Jerusalem Post».

Выставка под названием «Начало массовых убийств – судьба еврейских семей в 1941 году» освещает истории 12 еврейских семей, которые попали под каток нацистского вторжения в Советский Союз в ходе операции «Барбаросса» в июне 1941 года. После этого вторжения по всей Восточной Европе начались массовые расстрелы, совершавшиеся айнзацгруппами, немецкими солдатами, полицейскими силами и местными коллаборационистами, продолжавшиеся до 1943 года, во время которых было убито около 1,5 миллиона евреев. Евреев также убивали в аналогичных операциях на оккупированной немцами территории Югославии и на советских территориях, оккупированных румынским режимом Антонеску.

Новая выставка рассказывает истории еврейских семей после операции «Барбаросса» и говорит об их судьбе в Эстонии, Латвии, Литве, Восточной Польше, Беларуси, Украине, Румынии и Югославии. Личные письма, произведения искусства, фотографии, документы, свидетельские показания, представленные в Яд Вашем, используются, чтобы описать семьи, которые пережили эти времена, и описать то, что с ними произошло.

На фото: семья Бернштейн

Одна из этих семей — это Бернштейны из Литвы. У Эты и Якоба Меира Бернштейнов, которые жили в городе Ялакяй на северо-западе Литвы, было семеро детей. Одна из них, Ида, иммигрировала в Подмандатную Палестину в 1933 году, а другая, Ривка, вышла замуж и переехала в западную Литву. Город, в котором проживало около 1000 евреев, был оккупирован нацистами вскоре после 22 июня 1941 года, когда Германия начала операцию «Барбаросса» и вторжение в Советский Союз. Эта, Якоб, четверо их детей и около 300 других евреев в Ялакяе были расстреляны литовцами вскоре после того, как нацисты достигли города. Ривка находилась в городе Расейняй, когда нацисты оккупировали Литву. Ее муж Шмуэль сбежал на восток и записался в советскую Красную армию, но Ривка осталась, так как она была беременна. Ей удалось избежать нескольких нацистских акций, в ходе которых евреи были расстреляны за городом в августе и сентябре 1941 года, но в конце концов была поймана и отправлена ​​в Ковенское гетто.

Находясь там, она родила дочь Рину в феврале 1942 года и после нескольких месяцев попыток нашла нееврейку, готовую взять ее ребенка и позаботиться о ней. Ривка была убита нацистами в Девятом форте, месте массовых убийств, но о Рине хорошо заботилась женщина, Анеле Главецкене, которая воссоединила Рину после войны с ее отцом Шмуэлем, который выжил. Позже Главецкене была признана «Праведником народов мира» за заботу о Рине. После войны Рина осталась в Литве, вышла замуж, родила двух дочерей Ривку и Ренату, родившихся в Вильно. В 1989 году Рина с семьей иммигрировала в США.

По словам Йоны Кобо, координатора онлайн – выставок Яд Вашем, а также исследователя и куратора новой выставки, большая часть свидетельств об этих семьях демонстрирует, как внезапно миллионы евреев были захвачены наступлением нацистов и как быстро была решена их судьба. Письма, дневники и другие свидетельства показали, что еврейские общины, оказавшиеся в ловушке нацистского вторжения в Советский Союз, продемонстрировали, что они понятия не имели об опасности, в которой они оказались, заявила она. «Никто не мог представить себе, что это произойдет», – подчеркнула Кобо. «Это было так внезапно, что у них не было времени уйти, и их судьба была предрешена. Через несколько дней исчезли целые общины».

Об этом свидетельствует письмо, отправленное в мае 1941 года, всего за несколько недель до нацистского вторжения, Этой и Якобом Бернштейнами их дочери Иде в Тель-Авив. Они выражали беспокойство за безопасность Иды, а ее сестра писала о том, как приятно было жить в их родном городе.

«Операция «Барбаросса» стала важным поворотным моментом», – заявила Кобо. «До тех пор антиеврейские меры заключались в основном в том, чтобы помещать евреев в гетто и концентрационные лагеря, но вторжение привело сначала к массовым убийствам, а затем к депортации в концентрационные лагеря. Они убили сначала мужчин, а затем и всех женщин, детей и младенцев. Мы хотим дать этим 1,5 миллионам имена, лица и историю, чтобы персонализировать то, что с ними произошло».

Перевод: lechaim.ru

В Панеряй состоялась церемония памяти жертв Холокоста

В Панеряй состоялась церемония памяти жертв Холокоста

Память жертв Холокоста, приуроченный к израильскому Дню Катастрофы и героизма (Йом Ха-Шоа на иврите), была почтена у мемориала в Панеряй. В траурном мероприятии приняли участие представители Еврейской общины Литвы, иностранные дипломаты, представители Сейма, правительства и бывшие узники Вильнюсского гетто.

На фото: министр иностранных дел Литвы Габриэлюс Ландсбергис

На фото: посол Государства Израиль Йссеф Леви

На фото: посол Германии Маттиас Зонн

На фото: посол США Роберт Гилкрист

и спикер Сейма Литвы Виктория Чмилите-Нильсен

“Гетто. Воспоминания о городе, которого нет…” Доктор Роза.

“Гетто. Воспоминания о городе, которого нет…” Доктор Роза.

Неправильный гид в Вильнюсе
Доктор Роза. “Гетто. Воспоминания о городе, которого нет…”
Бронзовые фигуры доктора в старомодной шляпе и девочки с кошкой на руках, стоящие в Старом городе Вильнюса, известны многим. Установлены они в память о знаменитом виленском докторе Цемахе Шабаде – видном общественном деятеле, журналисте, лидере идишистского движения, который стал прототипом Доктора Айболита. Впрочем, речь не о нем, написано о докторе Шабаде немало.
Цемах Шабад
Речь пойдет о его племяннице Розе. О ней вспоминают намного реже. Не сохранилось ее фотографий, кроме одной, совсем маленькой и неясной. А между тем, доктор Роза (Роза Исидоровна Шабад-Гавронская) совершила подвиг Януша Корчака.
Доктор Цемах Шабад не разделил участь виленских евреев по одной простой причине, он умер за шесть лет до оккупации Вильно. Его племянница Роза оказалась в Виленском гетто. И возглавила детское отделение больницы гетто. В Виленском гетто она организовала детский приют (нечто среднее между домом сирот, яслями, детским садом и школой), в котором находилось около 100 детей.
Несколько раз Роза Шабад получала предложения организовать ей побег из гетто. Они поступали от надежных людей, которые гарантировали ей спасение.
Но доктор Роза отказалась… Ведь рядом были дети, для которых она стала мамой. Оставить этих детей, чтобы самой спастись, она не могла. Нет точных данных о гибели Доктора Розы и ее маленьких подопечных. Скорее всего, их общей могилой стал Понарский лес. И она была с ними до последней минуты…

Больше информации о Вильнюсском гетто во время виртуальной экскурсии “Гетто. Воспоминания о городе, которого нет…”

Литваки в борьбе за независимость Литвы

Литваки в борьбе за независимость Литвы

11 марта в Литве отмечается День восстановления независимости, который, как и День восстановления государственности, является главным государственным праздником страны.

11 марта 1990 года Верховный Совет Литвы принял решение о восстановлении независимости Литовской Республики. Таким образом, Литва стала первой советской республикой, провозгласившей свою независимость.

Предлагаем вашему вниманию подборку публикаций (по материалам Интернет-сайтов), рассказывающих о евреях, которые боролись за независимость Литовской Республики.

Борьба за независимость

После возрождения государственности в 20-х г.г. прошлого столетия молодая Литовская республика была зажата в тиски между многочисленными недругами. Свободу, на которую покушались большевики, поляки и белогвардейцы-бермонтовцы, пришлось защищать с оружием в руках.

Несмотря на то, что в 1918-1920 году страна была еще слаба, литовцам удалось достичь поставленной цели – дать отпор врагам и удержать государство.

С одной стороны, успех Литвы предопределило положение на международной арене – развал империй, закулисные игры и определенные интересы мировых держав. Однако не менее важным фактором является то, что борьба за свободу, состоящая из трех вооруженных конфликтов, приобрела статус Отечественной. На войну за независимость поднялись представители самых разных народов и конфессий, проживавших в Литве. Одну из ключевых ролей в первые годы становления государственности сыграли литваки – литовские евреи. Множество молодых людей из городов и местечек подхватили идею о создании демократической республики, тысячи евреев ушли сражаться с интервентами, сотни получили государственные награды.

После войны бойцы еврейского происхождения даже создали отдельный союз ветеранов, они издавали газету, не раз были отмечены президентом и высшим военным командованием. Тем не менее история львиной доли участников войны за независимость окончилась трагически. Несмотря на все заслуги, жизнь большинства героев и их семей прервалась в 1940-1944 годах. Некоторых репрессировали еще при советской власти – по социальному признаку, однако большинство погибло позже – от рук гитлеровцев, немецких оккупантов и полицаев, сыгравших ключевую роль в истреблении еврейского населения Литвы в годы войны.

Для того чтобы оценить масштабы вовлеченности литовских евреев в борьбу за независимость, нужно привести некоторые цифры: в 1918-1920 годах численность армии молодой республики едва доходила до девяти тысяч. В то же время, по данным исследователя Вилюса Каваляускаса – автора книги “Земля обетованная”, повествующей о роли евреев в становлении Первой Литовской Республики, на первых порах около двух тысяч евреев записались в добровольцы, пополнив ряды зарождающейся армии. Всего же в период 1918-1923 годов в вооруженных силах прошли службу около трёх тысяч литваков.

Вольф Коган

Евреи Литвы проявили себя абсолютно на всех направлениях – добровольцы смело воевали и с большевиками, и с бермонотовцами, и с поляками, и даже с французами во время похода на Клайпеду в январе 1923 года, когда городом заправляла французская администрация.

Один из самых именитых еврейских военнослужащих – двукратный обладатель Креста Витиса Вольф Коган (Вольфас Каганас). Он отметился в боях со всеми агрессорами – на всех направлениях, проявляя чудеса стойкости и мужества. Вот так очевидец описывает одно из столкновений с противником, в котором участвовал Коган: “23 ноября 1919 года в сражении с немцами-бермонтовцами (немецкими частями белого генерала Бермондта-Авалова. – Прим. Ред.) под Радвилишкис младший унтер-офицер Вольф Коган, атакуя врага непосредственно в самом городке, был ранен осколком артиллерийского снаряда, однако не покинул строй. Наскоро перевязав рану, он продолжил атаку вместе с другими ротными, приободряя этим остальных. Враг был изгнан из Радвилишкис”.                               В сентябре 1920 года он был награжден орденом за сражения с польскими интервентами, службу в армии он окончил в 1921-м, ушел в запас и стал обустраивать свою личную жизнь.

“Вообще-то по профессии Коган был простым сапожником. Он был мобилизован в 1919 году, но принято считать, что парень был добровольцем, поэтому после войны, по закону Литвы, он получил 11 гектаров земельных угодий (по другой информации, 8 гектаров.), занялся хозяйством, но есть данные и о том, что он мог успешно жениться и получить землю в качестве приданого жены”, – рассказывает известный каунасский гид Хаим Баргман.

История героя войны за независимость так же трагически оборвалась в 1941 году – на 41 году жизни он был убит вместе с женой и детьми. Попытки спасти его оказались тщетными.

“Он красиво и добросовестно занимался хозяйством, растил семью. Немцы взяли и его, и домашних. Литовские учреждения, организации, соседи прилагали усилия для того, чтобы защитить и освободить его вместе с семьей”, – писал в эмиграции Мотеюс Караша – бывший сослуживец Когана.

Михаэль Брамсон

Трагическую историю Вольфа Когана нельзя назвать исключением из правил – абсолютное большинство литваков, невзирая на их общественный статус, биографию и заслуги перед страной, были уничтожены в годы Холокоста. Одним из погибших от рук нацистов стал ветеран войны за независимость Михаэль Брамсон.

Еще в царское время он окончил военную школу в Петергофе, имел офицерское звание, воевал на фронтах Первой мировой, а в 1920 году вернулся в Литву и был мобилизован. Когда в Литве наступил мир, он работал на государственной службе, руководил прогимназией, учительствовал, принимал живое участие в создании Литовского союза еврейских военнослужащих-добровольцев – участников борьбы за свободу. С приходом нацистов его поместили в каунасское гетто. В начале июля 1944 года, когда до освобождения Каунаса оставались считанные дни, немцы уже уничтожили большую часть узников – в первую очередь истребили стариков и детей. Брамсон был еще жив – есть данные, что он работал в криминальной полиции гетто, – но прихода Красной армии не дождался. Вместе с оставшимися заключенными его отправили в концлагерь Дахау. Он погиб в начале 1945-го.

Париж – Москва – Вильнюс

На заре независимости в армию шли молодые ребята – идеалисты, мечтавшие о создании суверенного Литовского государства. Душевные порывы этнических литовцев были вполне понятны, однако доподлинно известно, что на полях сражений отметились и белорусы, и русские, и евреи. Последние проявили себя наиболее активно – молодежь из местечек записывалась в добровольцы, купцы и состоятельные люди помогали деньгами, интеллектуалы боролись за права Литвы на дипломатическом фронте.

Видный представитель литовских евреев Озер Финкельштейн – профессиональный юрист, выпускник Санкт-Петербургского Императорского университета, депутат трех Сеймов Литвы – был одним из тех, кто массово призывал литваков браться за оружие, чтобы отстоять Вильнюс, который в октябре 1920-го заняла дивизия польского генерала Люциана Желиговского.

“Граждане! Беритесь за оружие, жертвуйте деньги, вещи, все, что только может облегчить бремя армии. Все, что может усилить страну в битве с врагами”, – писал Финкельштейн в своем воззвании к соотечественникам на двух языках – на идиш и литовском.

К слову, когда Желиговский организовал выборы, стремясь придать своему походу и “воссоединению Виленского края с Польшей”, законный характер, многие местные евреи, как и литовцы, бойкотировали этот плебисцит, указывая на то, что он проходит в условиях военной оккупации.

Вместе с этим важно понимать, что война за независимость Литвы решалась не только на полях сражений, но и в кабинетах сильных мира сего. Немногие знают, что одним из залогов признания Литовской Республики на международной арене стало присутствие дипломатов еврейского происхождения, активно ратовавших за утверждение нового государства.

“На Парижской мирной конференции 1919-1920 годов, где вырабатывались условия мирных соглашений между союзниками и противниками по итогам Первой мировой войны, в составе литовской делегации принимали участие Семен Розенбаум и Макс Соловейчик. Первый, являвшийся замминистра иностранных дел и имевший большое влияние среди евреев Европы, поднимал вопрос о независимости Литвы и активно агитировал за это”, – пишет исследователь Вилюс Каваляускас.

Семен Розенбаум был лидером сионистского движения в России, депутатом Госдумы Российской империи I созыва, позже стал депутатом Сейма Литвы, в 1923-1924 годах был министром по еврейским делам. Его участие сыграло важную роль на переговорах с советской Россией, результатом которых стало подписание мирного договора в 1920-м. В соответствии с этим соглашением Москва окончательно признала независимость Литвы и передала литовцам занятый красными незадолго до этого Вильнюс.

Свободные граждане свободной страны

Главнокомандующий вооруженными силами Литвы, непосредственный создатель литовской армии, генерал Сильвестрас Жукаускас писал: евреи честно сражались за свободу Литвы и принесли свою жертву на алтарь Отчизны.

Отвечая на вопрос о том, почему идея независимой Литвы нашла столь широкий отклик в сердцах литовских евреев, Хаим Баргман подчеркивает – они хотели быть равноправными гражданами в свободной демократической стране. В Российской империи многие были лишены этой возможности, пробиться и сделать карьеру – было крайне сложно, а позорная черта оседлости просуществовала вплоть до 1917 года.

“Добровольцы еврейского происхождения ощущали свою связь с Литвой, они считали себя гражданами Литвы, поэтому шли воевать за свое будущее государство – демократическое государство. К слову, когда создавалась литовская армия, то национальные различия в то время были вторичны – на них меньше обращали внимания”, – говорит Баргман.

На начальных этапах войны за независимость евреи сами проспонсировали и учредили батальон, собранный из еврейских добровольцев. Это вооруженное формирование стало одной из первых боевых единиц литовской армии.

Помимо прочего, Хаим Баргман утверждает, что Вольф Коган не единственный двукратный орденоносец еврейского происхождения. Помимо него, два Креста Витиса получил Перец Падисон, но историки расходятся в оценках по этому вопросу – недостаточно документов. Сам Баргман говорит о том, что обладателей орденов было больше, однако на заре независимости многие приказы о присуждении тех или иных наград просто не сохранились или затерялись.

В 1933 году ветераны приняли решение о создании Литовского союза еврейских военнослужащих-добровольцев – эта идея принадлежала активному участнику борьбы за свободу Исааку Шапиро. Изначально это содружество организовалось в Йонишкис, позже генеральный офис переехал в Каунас.

Вскоре организация разрослась и стала очень известной – союз объединял свыше 3 тысяч ветеранов, держал 33 отделения в регионах. У объединения был свой флаг, знак и даже специальная униформа. Члены организации занимались просветительской работой, не раз были отмечены президентом Антанасом Сметоной – в 1934-м он лично вручал флаг председателю этой организации. Союз занимался благотворительной работой, собирал средства в помощь армии и даже издавал собственную газету-еженедельник “Обзор” – на литовском языке, стремясь познакомить широкие слои населения с жизнью литваков и укрепить культурные связи между этническими литовцами и евреями.

К сожалению, ветерана войны за независимость, большого патриота Литвы, создателя и руководителя Союза еврейских военнослужащих-добровольцев точно так же никто не пощадил – он стал одной из первых жертв Холокоста. 46-летнего Исаака Шапиро жестоко убили в Вильнюсе 25 июня 1941 года.

Смертельные стереотипы

Холокост без преувеличения можно назвать самой черной страницей в истории Литвы. В период с 1941-1944 годов было уничтожено по меньшей мере 200 тысяч человек – 95% всего еврейского населения, проживавшего в стране до начала войны.

Рассуждая о причинах этой страшной трагедии, которая до сих пор живет в сердцах каждого еврея, имеющего то или иное отношение к Литве, важно помнить, что в убийствах принимали активное участие местные коллаборационисты, причем погромы носили массовый характер. По мнению историка Ильи Лемпертаса, одна из причин жестокого геноцида – превратные стереотипы. На заре 1941 года в сознании литовцев крепко утвердилась ложная установка: еврей – значит, коммунист. Часть евреев действительно симпатизировали советской власти. Как правило, это были низшие слои населения, представители рабочего класса, но это вполне естественное явление для того времени.

“Потом пришли Советы. Им надо было сменить этот литовский буржуазно-националистический управленческий аппарат на свой. И тут подвернулись евреи. Определенная часть евреев им очень подходила: из бедных семей, при этом умеют писать (чего с бедными литовцами часто не случалось), помнят русский – от Российской империи прошло всего 20 лет. То есть среди евреев была достаточно большая группа потенциальных управдомов, милиционеров, заведующих паспортными столами. (…) С Советами пришел бюрократизм того уровня, которого в Литве не было: новые паспорта, прописка – куча поводов, по которым простому человеку с улицы надо идти к властям. И там этот простой литовский человек видит еврея. Этот еврей предлагает заполнить анкету в пяти экземплярах и прийти через неделю. Никто не свят, так что было какое-то количество людей, которые мстили этим гоям за все, что они нам сделали со времен Римской империи. И все это наложилось на твердый стереотип, что все евреи заодно. В результате и возник “еврей-коммунист”. Этот стереотип был абсолютно повсеместен, в него верило 99% населения Литвы”, – рассказывал Илья Лемпертас.

Кроме этого, в годы войны нацистская пропаганда очень активно раскручивала миф о “еврее-большевике”. Как пишет видный историк Вилолета Даволюте “в нацистской пропагандистской кампании геноцида участвовало немало литовских интеллектуалов, но сегодня это словно забыто”.

К слову, в годы сталинских репрессий литовские евреи пострадали не меньше других. Около 9% всех ссыльных в ходе массовых чисток 14-18 июня 1941 года – евреи. Число жертв-литваков, сосланных коммунистами, пропорционально общей доле евреев в Литве. На тот момент представители еврейской национальности составляли около 8,3% всего населения. С началом первой советской оккупации была прекращена и деятельность Литовского союза еврейских военнослужащих-добровольцев, остановлен выпуск газеты.

История евреев Литвы – один из самых интересных объектов для изучения отечественных и зарубежных исследователей. По мнению большинства специалистов, клеветнические стереотипы, неоправданная агрессия и лживая пропаганда сыграли немаловажную роль в Холокосте, предопределив трагичность событий. Для современного общества этот вопрос до сих пор остается крайне болезненным и острым – люди спорят о причинах, об обстоятельствах, о жертвах и палачах, однако всем приходится мириться с упрямым фактом – многовековая самобытная еврейская цивилизация Литвы канула в лету. Сегодня слышны лишь ее отголоски, а нам остается лишь вспоминать и помнить, черпать мудрость, честно смотреть на свою историю и не повторять роковых ошибок.

История Либы Медникене: участница борьбы за независимость Литвы погибла в годы Холокоста

История Либы Медникене: участница борьбы за независимость Литвы погибла в годы Холокоста

Журналист, автор книги о евреях межвоенной поры «Земля обетованная – Литва» Вилюс Каваляускас в интервью Радио LRT рассказал о Либе Медникене, жительнице Ширвинтос, которая внесла значительный вклад в успешное возвращение города Литве в 1923 году. Женщина, награжденная орденом Креста Витиса, закончила свою жизнь трагически, как и большинство литовских евреев.

Среди людей, наиболее активно участвовавших в отстаивании литовской государственности сто лет назад, была жительница Ширвинтос Л. Медникене. Точных данных о ней сохранилось немного. Известно, что она родилась примерно в 1875 году в селе Яскауджяй Укмергского уезда (ныне – Ширвинтский район). Большую часть своей жизни Либа провела в Ширвинтос.

Во время боев за независимость против польских партизан Л. Медникене помогала литовским солдатам. Городок в 1920 году был включен в нейтральную зону, однако противоборствующие стороны продолжали боестолкновения еще несколько лет.

Как говорит журналист, автор книги о евреях межвоенной поры «Земля обетованная – Литва» Вилюс Каваляускас, профессия Либы Медникене позволила ей внести значительный вклад в то, чтобы в 1923 году, когда произошла ликвидация нейтральной зоны, Ширвинтос отошли к Литве.

«Либа занималась торговлей. Она была одним из самых богатых людей в городке Ширвинтос. У нее был довольно большой дом на площади Независимости. Этот дом и сейчас там стоит, теперь в нем четыре квартиры.

В этом доме был ее магазин, ее склады. На этих складах она держала и оружие литовских солдат, хранила деньги. Как человек, связанный с торговлей, она получала немало информации и эту информацию передавала литовской разведке».

Говорят, что в квартире Л. Медникене литовские партизаны получали убежище. Здесь же действовал и их штаб. В 1928 году женщина была награждена орденом Креста Витиса 2-ой степени, а через год – медалью Независимости.

В межвоенный период Л. Медникене была известной и уважаемой жительницей Ширвинтос. Однако ее судьба драматически изменилась с началом нацистской оккупации – Л. Медникене попала в укмергское гетто и стала одной из жертв Холокоста.

В. Каваляускас говорит, что обстоятельства гибели этой женщины остались в истории, но их достоверность сегодня уже сложно доказать.

«Когда всех евреев собрали в гетто и когда началось их истребление, весь городок гадал: «Ведь Либа Медникене – герой Литвы, что с ней будут делать, расстреляют или нет?» Мне старожилы Ширвинтос рассказывали об этом, об этой дилемме.

В конце концов, и ее расстреляли, одной из последних. Она была слишком хорошо известна, слишком знаменита, чтобы у местных пособников нацистов поднялась на нее рука. Они отказались это сделать. Ее расстреляли в Пивоняйском лесу недалеко от Укмерге», – говорит В. Каваляускас.

Хотя говорят, что знаменитую женщину расстреляли не местные, ходят слухи, что и другие убийцы евреев также ее узнали.

«Говорят, что ее и там узнали. Ее спросили, уж не та ли она знаменитая Либа Медникене. Она подтвердила. Тогда ей сказали, что она может отойти от ямы. Либа поинтересовалась: а как же ее семья? Ей ответили, что семья должна оставаться здесь. Тогда Либа ответила, что останется с семьей. Вот так она и оказалась среди убитых», – завершает трагический рассказ журналист и писатель В. Каваляускас.

Когда именно Л. Медникене была расстреляна – в 1941-ом или 1942 году, – до сих пор неизвестно. В различных источниках существуют разные версии. В прошлом году на ширвинтской площади Независимости был открыт барельеф скульпторов Ромуалдаса Квинтаса и Миндаугаса Шнипаса в память о героине сражений за Ширвинтос Л. Медникене.

16 февраля – День восстановления государственности Литвы

16 февраля – День восстановления государственности Литвы

16 февраля 1918 года на заседании в Вильнюсе наделенный полномочиями народа Совет Литвы провозгласил восстановление независимого демократического Литовского государства, подписав Акт о независимости Литвы (лит. Lietuvos nepriklausomybės aktas) или Акт 16 февраля.

Акт о независимости Литвы — документ, составленный и подписанный Советом Литвы под председательством Йонаса Басанавичюса. Акт 16 февраля стал последним из серии резолюций, касающихся проблемы о самоопределении Литвы, включая Акт 8 января, подписанный на Вильнюсской конференции.

Путь к независимости был длинным и сложным из-за того, что Германская империя оказывала давление на Совет Литвы с целью создания союза. Депутатам приходилось маневрировать между интересами Германии, войска которой располагались в Литве (территория Ober Ost), и требованиями литовского народа.Согласно этому документу, Литва провозглашалась независимым государством, которое должно управляться на демократических началах, со столицей в городе Вильнюс.

Это событие имело важное значение для жизни страны, которая с 16 века не имела полной самостоятельности, так как сначала входила в состав Речи Посполитой, а с 18 века — в состав Российской Империи. Поэтому в настоящее время этой дате уделяется внимание на государственном уровне.

Независимая Литва

После войны белорусские области, еврейское население которых в культурном отношении представляло собою часть литовского еврейства, вошли в состав советской России; южная часть Литвы отошла к Польше, а в центральной части страны образовалась независимая Литовская республика (февраль 1918 г.), столицей которой, после того как Вильно был захвачен Польшей (октябрь 1920 г.), стал Каунас (Ковно). В 1919 г. короткое время существовала советская республика Литбел (Литва-Белоруссия).

Согласно переписи 1923 г., еврейское население независимой Литвы достигало примерно 154 тыс. человек (7,6% всего населения), проживавших в основном в крупных городах — Каунасе (25 тыс., 27%), Паневежисе (6,8 тыс., 36%), Шяуляе (5,3 тыс., 24,9%), Укмерге (3,9 тыс., 37,5%), Вилкавишкисе (Волковышки; 3,2 тыс., 44%) — и местечках. В первые годы существования независимой Литвы политическое, культурное и экономическое положение еврейского меньшинства было весьма прочным. Правительство страны было заинтересовано в использовании способностей литовских евреев и их международных связей для укрепления молодого государства. В первом литовском правительстве (1918–19) было три министра-еврея: Я. Выгодский (1856–1941), Ш. Розенбаум и Н. Рахмилевич (1876–1941).

В 1919 г. евреям Литвы была предоставлена автономия, в рамках которой была учреждена система еврейских общин во главе с Еврейским национальным советом (председатель Ш. Розенбаум), действовавшим в сотрудничестве с Министерством по еврейским делам. Общины обладали правом налогообложения своих членов и автономией в религиозной и образовательной сферах, а также в деле социального обеспечения. Выборы общинного руководства проводились на основе всеобщего и равного избирательного права и пропорционального представительства.

В 1923 г. около 25 тыс. евреев были заняты в торговле (в основном мелкой) и банковском деле, около 18 тыс. — в промышленности и ремесленном производстве, около пяти тысяч — в сельском хозяйстве, около четырех тысяч — в свободных профессиях, около двух тысяч — в транспорте. Около 90% еврейских детей школьного возраста обучались в школах сети Тарбут (сионистского направление), Явне (ортодоксальной) или идишистско-социалистической ориентации. В 1936 г. эти три сети насчитывали 108 начальных школ (14 тыс. учащихся), в которых преподавание велось на иврите и идиш. Действовала сеть детских садов, значительное число хедеров и иешив.

Наиболее влиятельными еврейскими партиями, действовавшими в Литве этого периода (1919–26), были Це‘ирей Цион, Общие сионисты, Мизрахи, Агуддат Исраэль, Народная партия (левое крыло По‘алей Цион). Молодежные (в основном сионистские) организации насчитывали в 1931 г. около девяти тысяч членов. На идиш и иврите издавались газеты и журналы различных направлений. Действовали спортивные организации «Маккаби» и «Бетар». В конце 1922 г. правительство Литвы, уступая давлению клерикальных и националистических кругов, начало постепенно отступать от обязательств по соблюдению прав национальных меньшинств, взятых на себя в декларации, представленной Лиге Наций полугодом раньше.

В марте 1924 г. сейм постановил прекратить финансирование Министерства по еврейским делам, а 3 сентября 1924 г. оно было формально упразднено. В сентябре того же года власти распустили Еврейский национальный совет. Резкое ограничение сеймом автономных прав отдельных общин привело к фактической ликвидации выборных органов литовского еврейства. К концу 1924 г. от еврейской национальной автономии остались лишь так называемые еврейские народные банки и сеть школ с преподаванием на иврите и идиш.

Ф. Куклянски: “Рассказ о двух памятниках. В память о Сигнатарах Совести”

Ф. Куклянски: “Рассказ о двух памятниках. В память о Сигнатарах Совести”

Мы живем в хорошее время: его нельзя сравнить с тем, которое пережила Еврейская община (литваков) Литвы восемь десятилетий назад.  Мы живем в то время, когда многое уже было сказано и, в то же время, многое еще впереди. Мы живем в то время, когда все еще приходится объяснять и защищаться. Мы это делаем терпеливо и решительно. Мы живем в то время, когда общественность скрещивает копья во имя идей, истории, взглядов и, главное, памятников. Пусть это будет история о двух несуществующих памятниках.

16 февраля отмечаем 103-летие восстановления государственности. Каждый год повторяем имена подписантов Акта от 16 февраля. Это говорит о том, что это не просто историческая дата, а триумф личного самоопределения конкретных людей, результатом которого – свободным и независимым государством – мы все гордимся. В контексте 16 февраля давайте вспомним о других людях, которых я называю Сигнатарами Совести – это люди, результат принятия решения которых – сотни спасенных жизней.

Во время различных мероприятий, посвященных памяти жертв Холокоста, довольно часто слышу, как гордятся тем, что около 900 литовцев признаны Праведниками Народов мира, однако не хватает их имен и историй. Не хватает контекста. А контекст очень простой – граждане первой Литовской Республики, те, кто создавал молодое государство, отозвались на крик евреев о помощи.

Считаете ли вы, что поколение, которое прятало преследуемых евреев в своих усадьбах, квартирах и подвалах — это то же самое поколение, которое создавало первую Литовскую Республику? Это то же самое поколение, достижениями которого в искусстве, науке и политике мы сегодня гордимся, чьи работы и судьбы приводятся в качестве примера того, как создавалось государство? Среди них семья подписанта Акта 16 февраля, инженера Стяпонаса Кайриса, президент Литвы Казис Гринюс, дочь выдающегося художника и композитора М. К. Чюрлёниса Дануте Чюрлёните с супругом Владимиром Зубовым, семья писателя Балиса Сруоги, семья писателя Казиса Бинкиса, профессор Пранаса Мажилис (дедушка Людаса Мажилиса, который в архиве Германии нашел оригинал Акта о Независимости Литвы), дочь языковеда Йонаса Яблонскиса Она Яблонските-Ландсбергене и его невестка Ядвига Яблонскене, а также простые деревенские люди, которые смогли сделать правильный выбор. Это имена, которые неотделимы от истории Литвы. Почему не ставим памятник им – Сигнатарам Совести Литвы?

Памятник увековечит ту символическую связь между людьми, которых некоторые сейчас хотят причислить к различным лагерям или искусственно созданным категориям. Но история показывает, что Сигнатары Совести выше созданных нами категорий. К примеру, Констанция Бражене, которая спасала евреев в годы войны, а позже была сослана в Сибирь, мама Нийоле Браженайте – супруги легендарного партизана Юозаса Лукши-Даумантаса. Ее подвигу тоже нет памятника, который мог бы отразить сложную историю семьи Браженасов и всей Литвы. И таких семей в Литве много.

Ежегодно спасателям присуждается Крест за спасение погибающих. В последнее время их дети и внуки, получающие эти награды, гордятся не только историей своей семьи. Они гордятся историей Литвы, в которой было место мужеству, самопожертвованию, человечности, совести. И благодарности. Выжившие евреи, их дети и внуки благодарны своим спасителям. Но у нас нет места, чтобы зажечь свечу памяти и уважения; нет места, у которого мы могли бы рассказать о чуде выживания.

Есть еще один памятник, который необходим нашему обществу. Это – мемориал жертвам Холокоста. Кто-то скажет, что вся Литва усеяна «памятниками» – ямами, у которых стоят памятные камни, в лучшем случае, с надписями: «мирным советским гражданам».  Мемориал жертвам Холокоста посвящен не конкретному месту, конкретному человеку – нет такого большого камня, на котором бы поместились имена двухсот тысяч евреев, убитых в Литве. Этот мемориал – символ. Точно такой же символ, как Витис или памятник Й. Басанавичюсу. Они показывают, что этот человек или явление важны для нас, для памяти общества. Не личной памяти, ограниченной семейными фотоальбомами и воспоминаниями, а для общественной памяти.

Была надежда, что Панеряйский мемориал может заполнить это пробел в памяти общественности о Холокосте. Место, которое посещают приезжающие в Литву делегации политиков и дипломатов, которое посещает уже четвертое поколение евреев со всего мира для того, чтобы почтить память семей, погребенных в Панеряйских ямах. Однако проект застопорился. Несведущему прохожему Панеряй может показаться лишь, как покрытые соснами холмы, возле которых какое-то строение из белого кирпича. Мемориал? Нет даже ясного указателя.

И тем не менее, Национальный Мемориал жертвам Холокоста нужен не только Еврейской общине, литвакам или дипломатам. Он необходим Литве. Он необходим для того, чтобы общественная память могла принять историю Холокоста, а вместе с ней и историю евреев Литвы. Он необходим, потому что в этой стране мы любим ставить памятники тем, кто важен для нас. И я предпочла бы участвовать в дискуссии о том, каким должен быть памятник, чем в дискуссии, нужен ли нам вообще такой памятник. Нужен. Чтобы раз и навсегда признать, что на этой земле произошли и страшные преступления, и великие чудеса. И что у рассказа о двух памятниках есть конец.

Фаина Куклянски

Председатель Еврейской общины (литваков) Литвы. 

 

 

 

Бесконечная боль Эстер Лурье

Бесконечная боль Эстер Лурье

Пнина Розенберг, Искусство Холокоста 

Эстер Лурье родилась в городе Лиепая, Латвия, в религиозной еврейской семье, где было пятеро детей. Во время первой мировой войны семейство в принудительном порядке покинуло свой родной город, из-за его стратегического значения в качестве военного порта. В 1917 г. они переехали в Ригу, где Лурье закончила гимназию Эзры.

Талант художника проявлялся в ней с малых лет, еще когда она ходила в детский сад, а профессионально учиться живописи Эстер стала с 15 лет, занимаясь с разными учителями. В период с 1931 г. по 1934 г. она обучалась профессии художника-декоратора в Институте декоративного искусства в Брюсселе, а затем училась рисунку в Королевской академии изящных искусств в Антверпене.

В 1934 г. семейство Лурье почти в полном составе эмигрировало в Палестину, где Эстер окунулась в мир искусства. Она создавала декорации для Театра на иврите, участвовала в постановке спектакля “Алдояда” в Тель-Авиве, помогала организовывать выставку, посвященную творчеству поэта Бялика, а также создавала декорации к “Восточному базару”. Когда из-за политических событий многие театры в Палестине закрылись, Эстер посвятила себя рисунку, создавая множество портретов. Ее излюбленными моделями стали танцоры и музыканты. Она много путешествовала, рисовала пейзажи Палестины и посещала коллективные хозяйства – кибуцы, где проходили домашние выставки ее работ. Первая профессиональная выставка Лурье имела место в Кибуце Гео, в 1937 г., а в 1938 г. художницу приняли в Палестинскую ассоциацию художников и скульпторов. Ее персональные выставки проходили в Тель-Авиве, Иерусалиме и Хайфе. В 1938 г. она удостоилась очень престижной награды – Дизенгофской премии – за рисунок под названием “Оркестр Палестины”. Эта картина демонстрировалась на совместной выставке палестинских художников в музее города Тель-Авива.

В 1939 г. Эстер Лурье вернулась в Европу, чтобы продолжить учебу. Некоторое время она пробыла во Франции, а затем поступила в Королевскую академию изящных искусств в Антверпене. Летом того же года она побывала у своих родственников в Латвии и Литве, где показала свои работы в Доме художников в Риге, а также в Ковно (Каунасе). В следующем году она организовала еще одну выставку в Каунасе, в Королевском оперном театре. Темой выставки, прошедшей с большим успехом, стал балет. Некоторые из ее работ были куплены местными еврейскими организациями, а также городским музеем. После оккупации Каунаса фашистами работы Эстер Лурье были конфискованы как “еврейские”.

Вторая мировая война застала художницу в Литве, и во время фашистской оккупации 1941-1944 гг. она вместе с другими евреями оказалась в Ковенском гетто. Попав в гетто в середине 1941 г., Лурье тотчас принялась отображать в своих рисунках тот новый мир, в котором она оказалась. Помимо рисунков, ей удалось оставить после себя подробное письменное описание своей жизни и творчества во время второй мировой войны. Такая комбинация литературного и изобразительного материала явилась уникальным “живым свидетельством” (именно это название она дала одной из своих книг). Наследие Эстер Лурье позволяет нам проникнуть в самую глубину переживаний человека, творившего в тот далекий и такой тяжелый период. Вот как вспоминает об этом времени художница:

“Происходящее вокруг было так странно, так непохоже на все, к чему мы привыкли, на прошлый жизненный опыт каждого из нас. Я почувствовала, что обязательно должна рассказать об этом, или хотя бы оставить рисунки. Я должна показать остальным то, что видела сама. Не скрою, такая работа давалась мне нелегко, только в периоды относительного душевного спокойствия. Но по прошествии времени я стала считать творчество своим долгом”.

Эстер Лурье писала и о том, что служило ей источником вдохновения, вспоминая о поддержке других обитателей гетто:

“Первым местом, где я примостилась с блокнотом, стало бывшее ремесленное училище. Там собирались те, кто не смог найти себе другого пристанища. Люди жили в огромном дворе, под открытым небом, и готовили еду на камнях. В этом месте я нашла для себя богатый натурный материал: груды старой мебели, настоящие баррикады, из которых люди сооружали себе нечто вроде жилья. Там были дети, старики, евреи всех мастей. Жизнь копошилась везде, в каждом углу. Разговоры и перебранки не затихали ни на минуту, кто-то все время суетился и хватался за все подряд, а кто-то, наоборот, оставался неподвижен или сидел, уставившись в книгу. Как только я устроилась со своим блокнотом в уголке двора, меня тут же окружили любопытные. Моя работа сразу же заинтересовала всех, и каждый хотел чем-то помочь. Окружающие все время стояли на страже, чтобы предупредить меня, если вдруг появятся немцы. Все были воодушевлены идеей создания летописи того, “как это было”.

Вскоре Лурье привлекла внимание Эльтестенрата (Совета старейшин). Понимая важность ее работы для истории, Совет попросил художницу делать зарисовки всего, что происходило в гетто.

“Президент доктор Элькес и другие члены комитета приветствовали мой шаг. Меня попросили продолжать поиск и запись такого материала. Их поддержка укрепила мои душевные силы, и с тех самых пор я принялась отображать все, что представлялось мне важным. Но это занятие оказалось не из легких. Рисовать прямо на улице было очень опасно, поэтому случайные прохожие приглашали меня войти в дом, чтобы я могла рисовать из окна их комнаты. Хозяева всегда принимали меня очень радушно и задавали один и тот же вопрос: “Как помочь вам сохранить картины?”

Такая поддержка от незнакомых людей, их желание спасти работы, доказывает огромное значение творчества Лурье. Во время разрушения и уничтожения всего и вся, когда сам предмет художественного произведения мог исчезнуть, очень важно было сохранить документы и воспоминания. Именно поэтому ее постоянно спрашивали: “Что мы можем сделать, чтобы сохранить ваши рисунки?” Но даже воспринимая собственное творчество как обязанность, она не всегда находила в себе силы, чтобы рисовать, несмотря на горячую поддержку обитателей гетто, включая администрацию и самих узников. Дневник Эстер Лурье проливает свет на взаимосвязь между эмоциональным стрессом и творчеством – взаимосвязь, о которой упоминали художники, творившие в других лагерях, но в таких же условиях:

“Вот уже много дней я ничего не рисовала. Эти дни были наполнены постоянным страхом, острой и грубой борьбой за существование. После каждой акции шла передышка, до следующей акции, которая опять оказывалась полной неожиданностью – в этом заключался метод немцев. Меня, как и других, мобилизовали на принудительные работы. Только иногда, в редкие свободные часы, вместе с художником Якобом Лившицем мы находили время на зарисовки “типажей из гетто”. Некоторое время спустя я снова была приглашена представителями еврейского совета. Меня известили о решении поддерживать любую деятельность в гетто, связанную со сбором исторического материала. Необходимо было соблюдать секретность. Мне обещали помогать во всем, лишь бы я продолжала отражать жизнь гетто в своих рисунках […]Совет добился для меня временного освобождения от принудительных работ, хотя это было очень сложно. Меня внесли в список “рабочих в гетто”, и я получила освобождение на два месяца”.

“Мобилизованная” художница, которую с таким трудом удалось освободить от принудительных работ, получила возможность сконцентрироваться на рисунках. Она рисовала очень много, отражая мельчайшие подробности быта в гетто. Ей помогали как узники лагеря, так и местная полиция.

“Я рисовала развалины больницы в “маленьком гетто”, уничтоженном немцами. Я делала наброски на социальной кухне, где старики и беспризорные дети могли получить тарелку жидкой похлебки. Эти люди оставались равнодушными к происходящему вокруг, и не обращали на меня никакого внимания […] Я же очень хотела воссоздать картину работ, трудящихся масс. Иногда мне разрешали сидеть внутри полицейского участка еврейской администрации и делать зарисовки из окна на втором этаже, откуда было видно центральный вход и всю территорию гетто […] Там я часто рисовала группы людей, выходящих на работу, с рюкзаками на плече или на спине, в вязаных перчатках на руках. Несколько раз я делала наброски Умшлагплаца – площади, на которой в дни Больших акций евреев делили на тех, кто пойдет “направо”, и тех, кто пойдет “налево”.

Помимо зарисовок людей и событий, Лурье также создавала пейзажи, красота которых резко контрастировала с ужасами жизни в гетто.

“Много раз, и во все времена года, я рисовала дорогу, ведущую из “Долины гетто” в Форт Нинт, находившийся на вершине холма [просмотр работы]. Ряд высоких деревьев вдоль дороги придавал пейзажу неповторимый характер. Эта дорога, взбегающая на вершину холма, навсегда запечатлелась в моей памяти как Виа Долороса (дорога скорби), по которой десятки тысяч евреев из Литвы и западной Европы уходили на смерть. В иные дни небо было сплошь покрыто облаками, и это сообщало пейзажу особую трагичность, столь созвучную нашим чувствам”.

В Ковенском гетто, также как и во всех остальных лагерях, узники делали все возможное, чтобы сохранить хотя бы подобие нормальной жизни, в том числе духовной. Одним из событий культурной жизни гетто стала выставка работ Эстер Лурье, запись о которой оставил в своем дневнике Авраам Голуб (также известный под фамилией Тори) – секретарь Эльтестенрата. В этих записках из гетто отражены как взгляды Лурье, так и собственное мнение Голуба о роли художника и очевидца. Художник, писал он, “должен быть устами” одинокого маленького человека, должен запоминать и записывать “мелочи”, из которых состоит мозаика жизненного опыта. Вот отрывок из его дневника:

“Сегодня состоялась выставка Эстер Лурье, организованная для небольшой группы людей. Эту художницу отличает знание самых различных национальных культур, а также разнообразие идей. С первых дней пребывания в гетто она посвятила себя отображению образов и характеров гетто, стремясь запечатлеть их в своих рисунках, имеющих большое значение для истории еврейской нации […]
Эстер Лурье считает, что каждый художник, попавший в гетто, обязан запоминать, по мере своих сил и возможностей, все, что здесь происходит. Важные вехи и исторические события останутся в памяти людей, но страдания маленького человека будут забыты.
Именно поэтому мы обязаны запомнить и зарисовать события и факты, людей и характеры, важные моменты и повседневность. Запомнить все. Передать эту память в словах и записях, в рисунках и картинах. Любыми художественными способами”.
Эстер Лурье ответила на этот призыв, от всего сердца […]. Любой рисунок – это часть истории бесконечной боли, отражение эмоционального и физического мученичества. […] Сегодня […]лица посетителей выставки на минуту озарились, при взгляде на рисунки Эстер Лурье. Эта выставка – еще одно доказательство силы еврейского духа, не сдающегося ни при каких обстоятельствах и никогда”.
Ковенское гетто, 25 июля 1943 г.

Помимо работы по просьбе Юденрата (еврейского совета), Эстер Лурье приходилось выполнять заказы нацистов, также проявивших интерес к ее художественному таланту. По мере того, как пустело гетто, особенно после “акции” 27 марта 1944 г., когда из Ковно были отправлены на уничтожение все дети и старики, эсэсовцы стали жить там же, где и узники, вмешиваясь во все происходящее и держа людей в постоянном напряжении. В это время Лурье работала в художественной мастерской, где трудились художники из числа узников. По заказу немецких начальников они рисовали копии с цветных репродукций, в основном маслом на холсте. Немцы также часто заказывали художественные фотографии, для чего была создана специальная студия, в которой работал еврейский фотограф, доставленный из лагерей принудительного труда.

Эстер бывала во многих кварталах гетто, в различных мастерских, в том числе в гончарной. Ей пришла в голову идея попросить еврейских гончаров сделать для нее несколько кувшинов. Она рассчитывала воспользоваться ими, чтобы спрятать свои работы, если ситуация вдруг станет хуже. Вскоре ситуация и в самом деле ухудшилась. После депортации 26 октября 1943 г., во время которой 3000 узников Гетто были отправлены в лагеря принудительного труда в Эстонии, Лурье спрятала всю свою коллекцию – примерно двести рисунков и акварелей размером 25 х 30 см – в большие кувшины, приготовленные ею заранее. Некоторые из ее рисунков также были сфотографированы для тайного архива гетто.

В июле 1944 г., когда в Литву вошли советские войска, гетто было ликвидировано, а всех остававшихся в нем узников перебросили в концлагеря и лагеря принудительного труда в Германии. Нацисты подожгли гетто, а все здания в нем были взорваны и сожжены. Задачей немцев было уничтожение тех, кто мог спрятаться внутри домов, в надежде спастись. Многие из них сгорели заживо.

Эстер Лурье была отправлена в Германию, а ее работы остались в гетто. После войны некоторые рисунки нашлись в уцелевшем архиве Эльтестенрата. Авраам Тори сумел сохранить и сберечь 11 набросков и акварелей, а также 20 фотографий работ Лурье. Он забрал их с собой в Израиль. Лурье так и не смогла выяснить судьбу остальных работ. Вместе с другими узницами гетто, Эстер поместили в концентрационный лагерь Штутгоф, где она оставалась до конца июля 1944 г. В этом лагере ее разлучили с сестрой, бывшей с ней рядом весь период пребывания в Ковно. Сестра и малолетний племянник Лурье были депортированы в Освенцим и не смогли пережить войну.

Точно так же, как и в гетто, Лурье продолжала получать заказы, отвечая на просьбы нарисовать, и тем самым увековечить узников лагеря Штутгоф. Много раз искусство спасало ее от голодной смерти.

“Мне удалось стать обладательницей карандаша и нескольких обрывков бумаги. Я принялась делать наброски ярких “типажей” среди окружающих меня женщин-узниц. Молодые девушки, имевшие “друзей” среди мужской части лагеря, и получавшие подарки продуктами, стали просить меня нарисовать их портрет. В качестве платы они предлагали кусочки хлеба.

В концлагере Штутгоф я также сделала несколько набросков женщин, одетых в полосатые “пижамы” [просмотр работы]. Эти рисунки я сделала карандашом, на тонкой бумаге – достать ее мне помогла девушка из пункта регистрации заключенных. Я спрятала эти рисунки в своей одежде, которую носила в течение пяти месяцев, проведенных мною в этом лагере принудительного труда”.

В августе 1944 г. Лурье и 1200 других узников отправили в Германию, в лагерь принудительного труда Лейбиц. Там она нарисовала портреты нескольких узниц. (просмотр работы). Об этом времени она писала так:

“Создание этих портретов стало возможным благодаря стечению обстоятельств. Каждый из нас обязан был носить на левом рукаве номер и Звезду Давида, отпечатанные на полоске материи, которую мы получили вместе со своей одеждой по прибытии в концлагерь Штутгоф. Эти полоски ткани время от времени нуждались в починке. Мня назначили ответственной, и когда набиралось достаточное количество повязок, освобождали от общих работ, чтобы я могла заняться восстановлением номеров.

В последний месяц нашего пребывания в лагере, когда сотни женщин стали сдавать свои номера в починку, меня откомандировали в Иннендинст (служба внутренних работ), и я стала называться “нуммершрайберин” (ответственная за номера). Мне разрешили оставаться в медпункте, где деревянной щепкой я восстанавливала номера на повязках. Я получала чернила, и у меня, наконец, появилась возможность делать зарисовки узниц нашего лагеря. Наша доктор собирала бумагу, в которую была упакована вата, чтобы мне было на чем рисовать.
Однажды один из охранников увидел, что я рисую, и попросил меня изобразить его портрет. Я выполнила просьбу, и в благодарность он принес мне бумагу, несколько ручек и баночку с тушью.

Разумеется, мне приходилось проявлять большую осторожность, чтобы немецкие охранники не застали меня за рисованием. У меня было мало времени, поэтому мне удалось запечатлеть лишь несколько сюжетов, хотя мне так хотелось перенести на бумагу все, что я видела вокруг. Однако присутствие в лагере его коменданта – обершарфюрера Олька, по прозвищу Шнабель (клюв) – наполняло душу ужасом и беспокойством. […]Надежда уцелеть была почти несбыточной. Но еще более неправдоподобной казалась надежда сохранить мои рисунки, даже если бы мне удалось избежать смерти. Каждый день мы боялись попасть из трудового лагеря обратно в концентрационный, где, как мы уже знали по опыту, нацисты отберут все то немногое, что у нас осталось. Эти рисунки [сделанные в лагере принудительного труда] были созданы мною уже после отставки Олька, когда в лагерь прислали другого, более гуманного, коменданта”.

Лейбиц был освобожден советскими войсками 21 января 1945 г. В марте 1945 г. Лурье оказалась в итальянском лагере для беженцев, где повстречалась с еврейскими солдатами из Палестины, служившими в частях британской армии. Один из них, художник Менахем Шеми, организовал выставку рисунков, сделанных в лагерях. По материалам выставки в 1945 г. Римский Клуб еврейских солдат опубликовал буклет “Еврейские женщины и рабство”. В сборник вошли работы Эстер Лурье, созданные в лагерях Штутгоф и Лейбиц. Лурье также сделала декорации для военного вокально-танцевального ансамбля, организованного в лагере Элиаху Гольдбергом и Мордехаем Зейрой.

В июле 1945 г. Эстер Лурье вернулась в Израиль (Палестину), где ей был оказан очень теплый прием. Ее рассказы были изданы, а ее рисунки – представлены на выставке. В 1946 г. она еще раз получила Дизенгофскую премию, за рисунок “Девочка с желтым знаком”, сделанный ею в Ковенском гетто.
Лурье создала семью и вырастила детей. Она продолжала творить и выставлять свои работы на персональных и совместных выставках в Израиле и других странах. Живя в Израиле, она не покидала Тель-Авива, а после Шестидневной войны, вызвавшей мощный подъем национального самосознания, основной темой ее творчества стал Иерусалим, изображенный ею на многих пейзажах.

На процессе по делу нациста Айхмана, состоявшемся в Иерусалиме в 1961 г., рисунки Эстер Лурье, сделанные во время войны, стали частью свидетельских показаний. Верховный суд Израиля официально удостоверил ценность ее рисунков и акварелей в качестве исторических документов, помимо их эстетической ценности как предметов изобразительного искусства.

Эстер Лурье умерла в Тель-Авиве в 1998 г. Свои работы, созданные во время Холокоста, художница передала галерее Дома-музея борцов сопротивления гетто (Бейт лохамей хагетаот). Кроме того, ее работы можно увидеть в Яд ва-Шем (Музее памяти жертв и героев Холокоста в Иерусалиме), а также в ряде частных галерей.

Световая проекция к 120-летию великого Яши Хейфеца

Световая проекция к 120-летию великого Яши Хейфеца

2 февраля, в день рождения великого скрипача Яши Хейфеца, жители и гости литовской столицы могли видеть на доме (ул. Майронё, 27), в котором 120 лет тому назад родился гениальный музыкант, световую проекцию (автор идеи Арвидас Буйнаускас, художник Паулюс Малинаускас), которую выполнила команда JaGa.Lt, и фреску художницы Анны Ревякиной.

Фото: Urtė Budnikaitė

Радиопередача канала ЛРТ Классика, посвященная Междунардному Дню Памяти жертв Холокоста

Радиопередача канала ЛРТ Классика, посвященная Междунардному Дню Памяти жертв Холокоста

27 января цивилизованный мир отметил Международный День Памяти жертв Холокоста. Предлагаем вашему вниманию запись еврейской радиопередачи канала ЛРТ “Классика”, в которой бывший узник Вильнюсского гетто, театровед, автор книг, профессор Маркас Петухаускас делится своими воспоминаниями, а главный редактор журнала “Лехаим”, известный журналист Борух Горин говорит о спекуляциях на тему Холокоста и т.д.

https://www.lrt.lt/mediateka/audio/santara-laida-apie-lietuvos-zydus 

Правительственная комиссия США осуждает антисемитские высказывания литовского парламентария

Правительственная комиссия США осуждает антисемитские высказывания литовского парламентария

Комиссия США по сохранению американского наследия за границей, возглавляемая Полом Пакером, осудила комментарии члена Сейма Валдаса Ракутиса после того, как он заявил, что евреи приложили руку к Холокосту, сообщает «The Jerusalem Post».

В Международный день памяти жертв Холокоста 27 января Ракутис написал комментарий, что среди самих евреев не было недостатка в виновных в Холокосте, особенно в структурах самоуправления гетто, подразумевая, что эти евреи (вероятно, имея в виду капо) несут ответственность за Холокост, а не являются людьми, оказавшимися в трудном положении в контексте тогдашней ситуации. Мы должны назвать этих людей вслух и постараться, чтобы таких людей больше не было», – добавил Ракутис.

В письме председателя комиссии Пола Пакера говорится, что комментарии Ракутиса были «ложными и безрассудными», а также отмечается, что роль Ракутиса как председателя парламентской комиссии по исторической памяти делает их еще более тревожными. «Литва сыграла особенно пагубную роль в этом моральном злодеянии, поскольку более 95% еврейского населения страны было убито во время немецкой оккупации. Ученые связывают столь большое число жертв с активным сотрудничеством населения Литвы с нацистским режимом», подчеркивалось в письме.

Помимо комментариев по поводу Холокоста, Ракутис заявил, что двое коллаборационистов военного времени, Казис Шкирпа и Йонас Норейка, не виноваты в зверствах, которые имели место в Литве.

В конце прошлой недели посол США в Литве Роберт Гилкрист также осудил комментарии Ракутиса, отметив в заявлении, что шокирует то, что в Международный день памяти жертв Холокоста член Сейма поддерживает искажения в отношении коллаборационистов Холокоста в Литве и позорно обвиняет евреев. В письме комиссии также были отмечены осуждения слов Ракутиса, высказанные послом Израиля Йоссефом Леви и послом Германии Матиасом Зонном.

Израильско-американская организация ICAN намерена просветить членов Конгресса США о проводимой в Литве кампании по отрицанию Холокоста

Израильско-американская организация ICAN намерена просветить членов Конгресса США о проводимой в Литве кампании по отрицанию Холокоста

Израильско-американская Организация ICAN (Израильско-американская сеть гражданских действий) выступила с инициативой проинформировать всех членов Конгресса США (535 человек) о кампании по отрицанию Холокоста, которую проводит правительство Литвы, сообщает israelusa.org.

«Литовская Республика ведет циничную, нечестную и морально несостоятельную кампанию по отрицанию и искажению фактов о Холокосте. Факты подкреплены неоспоримыми доказательствами того, что литовцы участвовали в преступлениях Холокоста», – заявил генеральный директор ICAN Диллон Хозьер.

«Литовское правительство не только покрывает преступников Холокоста, но и героизируют тех, кто участвовал в уничтожении евреев», – подчеркивает Д. Хозьер. «Если литовское правительство без особых усилий лжет о величайшем преступлении в истории человечества, то возникает вопрос: о чем они не будут лгать?» – задается вопросом генеральный директор ICAN.

В трех отдельных случаях, начиная с 26 февраля 2018 г., Центр исследования геноцида и сопротивления жителей Литвы представил ложную информацию о том, что Конгресс США и Служба иммиграции и натурализации США «полностью оправдали» Юозаса Амбразявичюса-Бразайтиса, сняв с него обвинения в убийстве евреев Литвы. В ответ на запросы и негодование высокопоставленных членов Конгресса по поводу этих ложных утверждений Литва ответила, что американские конгрессмены являются «просто политиками», а их утверждения безосновательны.

Инициатива ICAN по информированию конгрессменов США о кампании по отрицанию и искажению фактов о Холокосте в Литве начнется 9 марта 2021 г. вместе с выходом в свет книги Сильвии Фоти «Внучка нациста: как я узнала, что мой дед был военным преступником». В своей книге С. Фоти рассказывает о том, как ей удалось разоблачить преступления собственного деда, национального героя Литвы. Она обнаружила, что ее дед – Йонас Норейка (Генерал Ветра),  не только сотрудничал с нацистами, но и участвовал в истреблении литовских евреев.

ICAN планирует вручить каждому члену Конгресса США копию этой книги, продемонстрировав лишь один пример искажения исторической правды о Холокосте в Литве.

 

Леонидас Мельникас: «Близость к Римскому-Корсакову сыграла со Штейнбергом злую шутку»

Леонидас Мельникас: «Близость к Римскому-Корсакову сыграла со Штейнбергом злую шутку»

Олег Курдюков

Телепрограмма “Русская улица”, LRT.lt

Этот композитор был окружён легендами русской музыки. Он учился у Николая Римского-Корсакова и даже вошёл в его семью, был соучеником Игоря Стравинского и преподавателем Дмитрия Шостаковича. В последней программе «Русская улица» – рассказ об уроженце Вильны Максимилиане Штейнберге.

Максимилиан родился в 1883 году в семье казённого раввина Вильны, инспектора виленского еврейского учительского института Осея Штейнберга. Отец был выдающимся гебраистом, экзегетом, переводчиком книг Ветхого Завета на русский язык. Кроме того, он составлял словари древнееврейского и халдейского языков.

Об Осее Наумовиче (так в имперские времена называли отца) говорит музыкант, профессор Литовской академии музыки и театра Леонидас Мельникас:

– Это был уникальный человек. Он прославился своими словарями и комментариями. Он владел русским, немецким, халдейским, древними языками и, как я читал, если б он крестился, он просто получил бы должность профессора в одном из ведущих университетов. Но он вероисповедания не менял.

Сын казённого раввина Максимилиан Штейнберг учился в виленской гимназии и одновременно посещал музыкальную школу.

– Он учился играть на скрипке у Малкина (ученика Леопольда Ауэра), у которого через какое-то время (наверное, примерно через 10 лет) учился Хейфец, – продолжает профессор Мельникас.

О том, как юный Максимилиан божественно владел скрипкой, мы можем судить по знаменитой книге Александры Бруштейн «Дорога уходит в даль». Писательница была соотечественницей и сверстницей начинающего музыканта, поэтому нет ничего удивительного в том, что на заре жизни их пути пересеклись.

«Макс Штейнберг нам всем нравится сразу. Как будто обыкновенный мальчик, но заиграл – и мы вдруг, неожиданно для себя, увидели его новым! Что-то глубокое, скрытно-благородное есть в его глазах, похожих на бархатистые лепестки самых тёмных, почти чёрных цветов «анютиных глазок». Застенчиво и доверчиво на людей смотрит из этих глаз светленькое «сердце» цветка (у человека оно помещается в самом углу глаза – там, где слёзный канал). Это первое впечатление от Макса Штейнберга – позднее музыканта, известного композитора – осталось у меня на всю жизнь, до самой его смерти в 1946 году. (…) Мы могли не видеться годами, не переписываться, но стоило нам встретиться, и мы радостно ощущали свое неистребимое братство: Замковую гору, Ботанический сад…».

Перебравшись из Вильны в столицу Российской империи Санкт-Петербург, Максимилиан Штейнберг поступил на естественный факультет главного университета империи. И практически одновременно стал учиться в столичной консерватории.

– Он учился у ведущих профессоров, у ведущих композиторов того времени, – продолжает профессор Мельникас. – Ему посчастливилось учиться у Римского-Корсакова, который его очень ценил и видел в нём своего преемника, выделял его из всех других своих учеников, хотя у Римского-Корсакова учился весь цвет русских музыкантов, музыкантов Российской империи конца XIX – начала XX века.

Среди соучеников Максимилиана Штейнберга был и знаменитый впоследствии Игорь Стравинский. Тогдашняя столичная пресса порою сравнивала двух молодых композиторов, причём, как ни парадоксально, иногда предпочтение отдавалось как раз нашему соотечественнику. Вот, например, что писал популярнейший журнал «Аполлон» в далёком 1910 году:

«Как бы высоко мы ни ценили музыкальное остроумие дальнейших сочинений Стравинского, (…) всё же нельзя не признать, что в смысле музыкальной содержательности, глубины музыкальных идей, творчество Стравинского много уступает сочинениям Штейнберга».

В том же 1908 году Штейнберг начал работать в консерватории – преподавать на курсах гармонии, инструментовки, практической композиции.

– Штейнберг, кстати, прославился, конечно, и своей педагогической деятельностью, – отмечает Леонидас Мельникас. – У него учились очень многие санкт-петербургские композиторы, ленинградские композиторы, и самый звёздный его ученик – это Дмитрий Шостакович.

Педагогическая работа, разумеется, отнимала много сил и времени, но и композиторской деятельности он не забрасывал. Был, так сказать, «играющим тренером». На его счету пять симфоний, два балета, вокально-симфонические произведения, романсы.

В 1913 году он сочинил музыкально-мимический триптих «Метаморфозы» по одноимённой поэме древнеримского поэта Овидия. Годом позже Михаил Фокин силами труппы Русского балета Дягилева поставил на эту музыку балет «Мидас», демонстрировавшийся в Париже и Лондоне. Сценографию и костюмы к этому балету создавал Мстислав Добужинский. Главную партию Нимфы гор танцевала несравненная Тамара Карсавина.

Огромный пласт деятельности Максимилиана Осеевича – обработка творческого наследия его педагога и тестя Николая Римского-Корсакова, скончавшегося в 1908 году, а также составление всевозможных учебных пособий.

– Имя у него было всё-таки очень большое, конечно, – говорит профессор Мельникас. – Он редактировал и издавал книги, написанные Римским-Корсаковым, учебники по инструментовке (а это вообще уникальные издания, которые десятки переизданий пережили). Ими пользовались очень многие. Я был на одной конференции, посвящённой Римскому-Корсакову, и в работе этой конференции принимал участие Ричард Тараскин – наверное, один из самых выдающихся музыковедов ХХ века, американский учёный. И он просто на конкретных примерах демонстрировал, что многие открытия Стравинского, на самом деле, имеют совершенно очевидные связи с тем, что делал и чему учил Римский-Корсаков. А эти учебники как раз редактировались, издавались и переиздавались постоянно Штейнбергом.

Композиторская слава – дама капризная. Сегодня всему миру известно имя преподавателя Максимилиана Осеевича – Николая Римского-Корсакова. Повсеместно звучит музыка соученика нашего земляка – Игоря Стравинского. И уж, конечно, нет в мире человека, который не знал бы имени студента Штейнберга – Дмитрия Шостаковича или хотя бы не слышал произведений последнего. А вот имя самого Максимилиана Осеевича, увы, почти забыто.

О том, почему так произошло, рассуждает литовский музыкант, профессор Леонидас Мельникас (который, кстати, сам окончил Ленинградскую консерваторию):

– Наверное, много причин. Во-первых, музыка Штейнберга – она тоже достойна исполнения, достойна звучать – просто искусство пошло в другом направлении, и Штейнберг как-то оказался на обочине. Может, его самоощущение как продолжателя дела Римского-Корсакова сыграло с ним злую шутку. Римский-Корсаков – великий композитор XIX века, просто великий композитор, но ХХ век уже должен был отвечать на другие вызовы. Это и Шостакович, и Прокофьев… Штейнберг не был таким. С другой стороны, может быть, и биография Штейнберга, и связь его с его отцом (большим, известным человеком в плане еврейской культуры) – не были самым правильным подспорьем к карьере…

Впрочем, нет, – имя Штейнберга не вполне забыто. Ещё в 1927 году он завершил литургическое произведение «Страстная седмица древних распевов» для большого смешанного хора. Однако времена были атеистические, и о публичном исполнении этой вещи оставалось лишь мечтать. Более того, «Страстная седмица» могла навлечь серьёзные неприятности на композитора и его семью.

Каким-то чудом партитура Штейнберга оказалась на Западе (есть версия, что её туда вывез Дмитрий Шостакович), и относительно недавно, в прошлом десятилетии, произведение оказалось в репертуаре коллектива из Портланда «Cappella Romana».

Потом возрождённые распевы исполнил нью-йоркский «The Clarion Choir». Хор выпустил это произведение отдельным альбомом, который в 2016 году даже был номинирован на премию Grammy, но не получил её.

Приглашаем на виртуальную экскурсию “Гетто. Воспоминания о городе, которого нет…”

Приглашаем на виртуальную экскурсию “Гетто. Воспоминания о городе, которого нет…”

Дорогие друзья, приглашаем вас на виртульную экскурсию, посвященную жизни в Вильнюсском гетто.

Регистрация:

  • Начало экскурсии: 2021-01-31 / 13:00
  • Место встречи: Платформа ZOOM
  • Продолжительность: 1,5 – 2 часа.
  • Экскурсию ведет Марк Псоник

Подключение к ZOOM конференции:

https://zoom.us/j/98480699962?pwd=cEExQmRMdmZNQUhWcjZLbEIvelhCUT09

Meeting ID: 984 8069 9962

Passcode: 400369

Всемирная акция памяти жертв Холокоста #MesPrisimename #WeRemember #МыПомним

Всемирная акция памяти жертв Холокоста #MesPrisimename #WeRemember #МыПомним

27 января – Международный день памяти жертв Холокоста. Еврейская община (литваков) Литвы призывает всех неравнодушных жителей Литвы принять участие в акции #MesPrisimename #WeRemember #МыПомним, и почтить память еврейских общин городов и местечек Литвы, которые были уничтожены в годы Холокоста, а также почтить тех, кто, невзирая на смертельную опасность, спасал евреев от неминуемой гибели, и тех, кто спасся.

«Каждый годы мы вспоминаем трагедию уничтожения шести миллионов евреев Европы. Мы призываем руководство страны, политиков, академическую общественность и всех людей Литвы накануне Международного дня памяти жертв Холокоста вспомнить тех, кто был убит и растерзан в огне Холокоста. Это наша общая потеря», – говорит председатель Еврейской общины (литваков) Литвы Фаина Куклянски.

«Мы особенно призываем молодое поколение принять участие в акции #MesPrisimename молодое поколение. Мы обращаемся к школам, гимназиям, коллегиям – воспользоваться сегодняшней возможностью и уделить внимание вопросам просвещения о Холокосте, организовать виртуальные встречи с членами еврейских общин, которые помнят то страшное время. У нас еще есть уникальная возможность напрямую поговорить со свидетелями событий, давайте воспользуемся ею», – подчеркнула глава Еврейской общины Литвы.

Мозаика еврейских судеб. ХХ век. Поэт Авром Суцкевер.

Мозаика еврейских судеб. ХХ век. Поэт Авром Суцкевер.

lechaim.ru

В этот день, 5 швата, умер поэт Авром Суцкевер. «Лехаим» продолжает публиковать фрагменты «Мозаики еврейских судеб. ХХ век» , книги историка литературы Бориса Фрезинского, ушедшего из жизни в декабре минувшего года.

Поэт Авром Суцкевер — в тридцать и в девяносто

Еврейский поэт Авром Суцкевер родился в Литве в 1913 году. Европейские читатели литературы на идише узнали его еще до Второй мировой войны. В 1939‑м Суцкевер стал гражданином СССР (при этом он никуда не переезжал, новое гражданство пришло само: вместе с танками Красной армии, оккупировавшей Литву). Это новое гражданство Суцкевер имел 7 лет, из которых 3 года оно не действовало: в 1941—1944 годах Литву оккупировал уже не Сталин, а его коллега Гитлер (для Суцкевера именно эти годы оказались беспросветным кошмаром; впрочем, большинство евреев Литвы до 1944‑го не дотянуло).

Из страны, победившей Гитлера, Суцкеверу удалось уехать в 1946‑м: сначала в Польшу, а затем в Палестину, как называли Израиль до его провозглашения. Для него это была вторая большая удача — не трудно представить, что его ожидало бы в СССР в 1949‑м. Свои 90 лет он встретил на «исторической родине» с ясным умом и хорошей памятью.

Советские любители поэзии стихов Суцкевера не знали, потому что они не переводились и не печатались (хотя сам Суцкевер до сих пор вспоминает свое стихотворение, переведенное Пастернаком, — перевод этот, увы, так и не напечатан). В поначалу знаменитой своим либерализмом советской Краткой литературной энциклопедии имя Суцкевера, набранное мелким шрифтом, встречается один раз — в перечне авторов, печатаемых в Израиле на идише (1966). Не слышали о поэте Суцкевере и в нынешней России, где разнообразие переводимой литературы способно ошеломить любого книжного человека.

Между тем в жизни Суцкевера был один день, когда в СССР о нем узнали едва ли не все грамотные люди. Это произошло 29 апреля 1944 года — в тот день главная, миллионнотиражная газета «Правда» напечатала статью главного (не по должности, а по гамбургскому счету) публициста Ильи Эренбурга, впечатляюще названную «Торжество человека». Это была статья о Суцкевере — еврейском поэте и еврейском партизане.

«Я давно слыхал о стихах Суцкевера, — писал в ней Эренбург. — Мне говорили о них и замечательный австрийский романист, и польский поэт Тувим». Тут необходим комментарий: сам Эренбург на идише не читал, а читали его друзья, которых он назвал; знаменитый австрийский романист — это, разумеется, Йозеф Рот, с которым Эренбург дружил, но его имя было тогда через цензуру непроходимо. Что же касается Тувима, то недавно Суцкевер, вспоминая о своих встречах с ним в Варшаве в 1930‑е годы, заметил: «Бог захотел, чтобы при встрече Эренбурга с Тувимом — они были друзья — он спросил, как обстоят дела в Польше с поэзией. Тувим ответил, что новых сил не видит, но познакомился с еврейским поэтом и был воодушевлен стихами, которые тот читал, а фамилия поэта — Суцкевер. А у Эренбурга была феноменальная память…»

Рассказав в «Торжестве человека» о том, как еврейские партизаны отбили у немцев украденные ими в России и Литве памятники культуры (манускрипты XV и XVI веков, рисунки Репина, письма Толстого и Горького), а Суцкевер привез их в Москву, Эренбург не ограничился повествованием о партизанских подвигах, он говорил и о стихах Суцкевера, о содержании его поэмы «Кол нидре», написанной в 1942 году. Не сказал он только о том, как и почему Суцкевер оказался в 1944 году в Москве. Об этом Суцкевер поведал все в том же интервью, которое я уже цитировал. Из Виленского гетто ему удалось передать свою поэму «Кол нидре» партизану из леса, попросив его, если можно, переслать ее в Москву Юстасу Палецкису, литовскому президенту. Палецкис знал идиш, был хорошо знаком с Суцкевером и даже переводил его стихи на литовский. Поэма до Палецкиса дошла, и он рассказал об этом Эренбургу, с которым дружил. А в 1944 году Палецкис смог организовать посылку спецсамолета в Литву за Суцкевером и в Москве познакомил его с Ильей Григорьевичем.

«Эренбург был в моих глазах интереснейшим писателем, — рассказывал Суцкевер. — Он меня просил читать ему стихи на иврите. Я ему рассказал, что учился в ивритской гимназии, и читал ему наизусть строки из баллад Черниховского. Он был в восторге. “Я не могу освободиться от волшебства ивритских звуков”, — часто говорил он мне. Он мне читал свои военные стихи по‑русски. Я перевел его стихотворение, где была строчка “Мать мою звали по имени Хана”, на идиш. Я очень любил Эренбурга раньше, люблю и теперь. За все, что Эренбург для меня сделал, я не мог и десятой доли отплатить».

(Замечу, что в 1945 году Эренбург включил статью «Торжество человека» в четвертый том своей публицистики «Война» — более того, она открывала одноименный раздел книги; книгу успели набрать, но после 14 апреля, когда Эренбурга по указанию Сталина обвинили в «разжигании ненависти к немецкому народу», — набор рассыпали.)

Следующие встречи Эренбурга с виленским поэтом были уже в освобожденной от немцев Литве, куда Эренбург приезжал в 1944 году и где встречался с еврейскими партизанами.

Все это стоит за статьей Эренбурга. Но не только это. Современный читатель, который прочтет статью «Торжество человека», не сможет представить себе впечатления, которое она в 1944‑м произвела на читателей СССР вообще и на еврейских читателей в частности. Эренбург в 1944‑м получал десятки писем с вопросом: «Почему вы не пишете о подвигах евреев на войне?» Между тем начиная с 1943‑го он — публицист, всю войну едва ли не ежедневно выступавший в советской и зарубежной печати, официально признанный и всенародно любимый, — испытывал несомненные цензурные трудности во всем, что так или иначе касалось еврейской темы. Ему стоило неимоверных сил, литературной ловкости, воли и упорства, чтобы этот пресс превозмогать, хотя евреям‑фронтовикам, чувствовавшим себя на фронте куда свободнее, чем писатель в Москве, этого казалось недостаточно. Статья о Суцкевере, напечатанная в «Правде», воспринималась чуткими читателями Эренбурга как безусловная победа. (Замечу, что сегодня, когда усердием антисемитской пропаганды внедряется в сознание российских читателей неновая ложь, что евреи не воевали, обращение к опровергающим ее свидетельствам и документам военных лет чрезвычайно актуально.)

Сказав, что благодаря «Правде» в 1944‑м в СССР узнали имя Суцкевера, следует добавить: второй раз «Правда» написала о Суцкевере 4 марта 1946‑го, опубликовав репортаж «От имени человечества» своего спецкора на Нюрнбергском процессе писателя Бориса Полевого. Вот что он сообщал читателям: «Еврейский поэт Абрам Суцкевер, житель Вильно, человек с европейским именем, является на земле, вероятно, одним из немногих людей, кому удалось вырваться живым из организованного фашистами еврейского гетто. Обычно таких не было. Советские партизаны помогли Абраму Суцкеверу спастись из гетто. В Париже уже вышла его книжка “Виленское гетто”, которая в несколько дней разошлась в двух изданиях. Сейчас она выходит в Нью‑Йорке. Эта книжка написана кровью сердца. В ней поэт рассказал только то, что он видел своими глазами. Он рассказал об этом на суде. Он говорил, волнуясь, его голос дрожал, он часто бледнел и нервно хватался за края свидетельской трибуны. Одно воспоминание о том, что он видел и что пережил, доводило этого человека почти до обморочного состояния. А ведь он прошел суровую школу: он был партизаном. То, что он рассказал, действительно может заставить содрогнуться самого закаленного человека. Он не называл цифр, он говорил только о судьбе своей семьи. О своей жене, у которой на глазах был убит только что рожденный ребенок, о том, как она сама была увезена и убита, о том, как на улицах гетто мостовые иной раз были совершенно красными от крови, и кровь эта, как дождевая вода, текла по желобам вдоль тротуаров в сточные канавы. На глазах поэта гибли виднейшие представители интеллигенции, люди с европейскими именами, ученые, фамилии которых произносились с уважением во всем мире…»

Суцкевер попал в Нюрнберг стараниями Палецкиса, Эренбурга и Михоэлса. Когда он узнал, что его направляют на Нюрнбергский процесс над нацистскими преступниками, ему пришла в голову дикая мысль убить Геринга, от этой мысли его перед самой поездкой излечил Эренбург. Суцкевер рассказывал об этом так: «Пришел я к Эренбургу прощаться, посмотрел он так на меня, у него был необычный взгляд, поверх очков, и как он взглянет на человека, так сразу узнаёт, что тот думает, такое у меня было чувство, и вот я с ним расцеловался, и он мне говорит: “Это для тебя большая сатисфакция, что ты можешь отомстить убийцам нашего народа”. Так он мне сказал. Я говорю ему: “Дорогой Илья Григорьевич, прежде всего я вас благодарю за ваши усилия, но что касается мести, я с вами не согласен, главная месть произойдет, когда у нас будет собственная земля — Эрец‑Исраэль”. Он не поверил, что это для меня самое главное. И он мне говорит: “Предположим, разговор ведь между нами, вы застрелили убийцу, — он чувствовал, что я задумал, поэтому я считаю его гениальным человеком, я ведь никому не рассказывал о своем плане, а он через приспущенные очки читал мои мысли, — давайте на секунду представим, что вам пришла в голову мысль застрелить убийц, — он даже сказал Геринга, таких проницательных глаз я больше в своей жизни не встречал, — вы же этим ничего не добились”. Я спрашиваю: “Почему?” Он отвечает: “Потому что русские не поверят, что вы это сделали по собственной воле, они будут считать, что вас послали американцы. И американцы вам не поверят, и будут считать, что вас послали русские”. Неожиданная мысль! И где‑то он был прав. И это меня остановило. Это обезоружило мое геройство».

Две книги Суцкевера сохранились у Эренбурга — свидетельство доброго отношения к нему еврейского поэта — «Siberia. A Poem by A. Sutzkever» (London, New York, Toronto) с восемью рисунками Шагала и присланное к 75‑летию Ильи Григорьевича израильское издание с надписью на уже подзабытом русском: «Дорогой, уважаемый Илие Эренбург ко дню Вашего рождения посылаю Вам мою поэму о детстве моем. Дружественным приветом А. Суцкевер. 1.2.1966». Наконец, напомню, что, работая над мемуарами «Люди, годы, жизнь», Эренбург счел обязательным рассказать о встрече с Суцкевером (см. четвертую главу шестой книги), хотя прекрасно знал, что такого рода воспоминания давно уже злили Старую площадь.

Симас Левин: “Национальное возрождение вдохновило нас”

Симас Левин: “Национальное возрождение вдохновило нас”

Еврейская община Литвы знает Симаса Левина, как председателя религиозной общины, объединяющей две Каунасские, Клайпедскую и Вильнюсскую общины. С. Левин стоял у истоков Вильнюсской Еврейской школы и был руководителем Социального Центра ЕОЛ.

С Симасом Левиным беседовала Илона Рукене:

– Как проходят молитвы в единственной действующей в Вильнюсе Хоральной синагоге?

– Молитвы проходят три раза в день. Верующих достаточно. Иудаизм – сложная религия. Люди приходят молиться утром, днем и вечером. Жизнь человека регулирует приход и уход из синагоги. Только в Шаббат служба проходит один раз. Летом в синагогу приходит больше людей, приезжают известные раввины – последователи Виленского Гаона. Многие гордятся своими литвакскими корнями, историей своих предков: с середины XIX века последователями Виленского Гаона была развита собственная система религиозного образования, методика изучения Торы. Молитве литваки уделяли весь день, потом уезжали в Волижнскую ешиву, которую основал и в ней преподавал ведущий ученик Гаона и один из крупнейших раввинов своего времени – Хаим из Воложина (Хаим бен Ицхак Воложинер – 1749-1821).

Во время еврейских праздников в Вильнюсской Хоральной синагоге обычно собирается много людей (так было до пандемии), и не только евреи. К нам любят приходить наши литовские друзья, дипломаты разных стран.

На фото:Симас Левин, раввин Шолом-Бер Крински, кантор Шмуэль Ятом и члены миньяна Вильнюсской Хоральной синагоги

– Симас, Вы родились в Шяуляй после войны. Что Вы помните о тогдашней еврейской жизни?

– В 60-х г. ХX века Шяуляй был странным городом. Советское время. Еще существовали нелегальные «синагоги» в квартирах. Почти все мужчины города, которые пережили Холокост и войну, шли на молитву. Не знаю, чего там было больше – религиозности или необходимости этнической общности говорить на родном идише? Вспоминать пережитое во время Холокста? А, может, инстинктивное психотерапевтическое желание залечить раны своих душ? Каждый хотел радоваться жизни, которую им подарила чудесная лотерея судьбы…

Евреи города держались друг друга, были готовы поддержать каждого, кто нуждался в этом. Это была на самом деле неформальная община.  Ее лидером стала… семья с большой квартирой. У них и проводили все традиционные вечера, Шаббаты. Помню, что это продолжалось до самого восстановления независимости Литвы.

– Какое у Вас было детство? Что Вам рассказывали родители? Довольно часто в еврейских семьях не говорили о Холокосте, о гибели членов семьи.

– Детей города называли «еврейчиками». Помню, особенно желанным праздником была Ханука: нас ждали «хануке гелт», «пончикес», «латкес». Родители вырезали из дерева «дрейдл» (волчок)… Кому-то повезло сохранить семейные реликвии (настоящее чудо!) – зажигали свечи в довоенных ханукальных подсвечниках. Все «сбрасывались», чтобы приготовить нам праздник, чудо Хануки… Сегодня понимаю, что наши родители делали все, чтобы мы не знали о том, что им пришлось пережить…

И сегодня большинство евреев – выходцев из Шяуляй знают и говорят на идише. Мы «фун Шавл» (из Шяуляй, пер. с идиша), разбросанные судьбой по всему миру, поддерживаем связь.

Многие родители, пережившие Холокост, избегали обучать своих детей идишу, и это способствовало исчезновению языка. А ведь на идише написана история евреев Литвы, книги, поэзия. Это сокровище, которое, не зная языка, будет нелегко найти и понять.

– В советское время евреи могли свободно ходить в Вильнюсскую синагогу и молиться?

– Синагога была передана еврейской общине сразу после войны в 1947 году. Это было совершенно непонятно: знаменитая Большая синагога, разрушенная и обгоревшая, все еще стояла и ее можно было восстановить, но в 1956 г. ее окончательно уничтожили…

После войны евреи свободно собирались в синагоге, полагая, что будет так, как в довоенное время. Но быстро опомнились, потому что начали приглашать молодых верующих на «парткомы», объяснять, что советский еврей в синагогу не ходит… Имея жизненный опыт многих поколений, евреи быстро все поняли. В то время около 2 % тогдашней еврейской общины Литвы (три тысячи человек) было сослано, т.к. большинство из них были зажиточными. Синагогу посещали в основном пожилые люди, они знали все молитвы, читали Тору. Очень быстро в Вильнюсской Хоральной синагоге появилась машина для выпечки мацы. Кстати, она и сейчас стоит на том же самом месте!

На фото: Симас Левин и раввин Шолом-Бер Крински

– Когда началось возрождение Литвы, Вы были одним из активных участников восстановления Еврейской общины Литвы, первым директором Вильнюсской еврейской школы, ее идейным руководителем, объяснявшим общественности о необходимости такой школы. Теперь, когда гимназия ОРТ им. Шолом-Алейхема стала одной из лучших в Литве, ни у кого не возникает сомнений в ее необходимости. Легко ли было создавать школу? Как это произошло?

– Это был длительный процесс. Национальное возрождение вдохновило нас. Евреи вместе с литовцами были у костров, у парламента. Мне посчастливилось быть в охраняемом парламенте, я видел тех, кто охранял здание тогдашнего Верховного Совета, они попеременно спали с ружьями. Глядя на них, я думал: как с такими ружьями они собираются защищать парламент? На, стоящие герои, полные энтузиазма, со старыми винтовками готовы умереть за Литву! Никогда не забуду этой картины… Национальное возрождение побудило нас восстановить еврейскую школу.

Большинство евреев не знали идиша и своих традиций, не читали еврейской истории. Что может объединить людей? Школа. Семён Финкельштейнас, который восстановил в 1989 г. еврейский спортивный клуб Литвы «Маккаби», вдохновил нас на создание школы. В то время я был уже опытным педагогом, работал директором школы в Паневежисе, писал докторскую диссертацию в Вильнюсском университете.

Вильнюсский отдел просвещения на удивление положительно отреагировал на наше желание создать еврейскую школу с преподаванием на литовском языке. Директор русской школы Лариса Яловая пошла нам на встречу и выделила помещение. Необходим был переходный период: собрать родителей, чтобы они пришли в школу; увидеть учителей, чтобы и учителя сели за парту для того, чтобы понять учебный процесс и культуру преподавания. Нужно было сделать переворот в сознании людей. Ведь родители не отдают своего ребенка в руки посторонних. На это потребовалось два года. Мы проводили интересные мероприятия, занятия. Родители привыкали к идее школы, видели учителей, изучали иврит и идиш.

Помню, нас вдохновляла необыкновенная изобретательность и энтузиазм Фриды Зиманене. Она всех звала в школу: «Ты еврей? Если еврей, почему не приходишь к нам?»

Мне очень помог тогдашний министр просвещения, профессор Генрикас Забулис. Мы получили помещение. После двух лет подготовки открыли первый класс с преподаванием на литовском. Моя жена была первой учительницей начальных классов.

Вместе с Мишей Якобасом (в то время он был моим заместителем и учителем математики) мы работали не покладая рук! Днем учились дети, а вечером приходили учиться родители… Таким было начало…

В 1991 г. Симас Левин уехал в Израиль. Известная еврейская организация JOINT направила Симаса создавать еврейские общины в России, на Дальнем Востоке. Директором еврейской школы им. Шолом-Алейхема стал М. Якобас. Прошло более 30 лет. Сейчас Гимназия ОРТ им. Шолом-Алейхема является одной из самых лучших и престижных в Вильнюсе. В ней учатся не только евреи, но и литовцы, русские, поляки и представители других национальностей. С 2020 г. гимназией руководит Рут Рехес.

Художник-карикатурист Лейзер Каган

Художник-карикатурист Лейзер Каган

Полина Пайлис 

http://club.berkovich-zametki.com/

Биографических данных Л. Кагана очень мало. Родился в 1910 г. в штетле Седа. Учился в Каунасской школе искусств. Но учёбу после первого курса не продолжил. Первые шаржи и карикатуры на страницах каунасских газет появились в 1931 г. В 1932–1933 годах состоялось пять выставок работ молодого карикатуриста.

B начале 20-го века и в межвоенные годы появились новые течения в искусстве, обусловленные новыми идеями и поисками новых выразительных средств. Два десятилетия в разных жанрах плодотворно творило в Литве немало талантливых художников-евреев:

  • Неемия Арбит Блат (1908–1999),
  • Зале Беккер (1896–1941/1942),
  • Мотл Гинзбург (1909 — ?),
  • Шолом Зельманович,
  • Довид Каган,
  • Элиас Каплан (1990–1944),
  • Иосиф Каплан (1900–1942),
  • Яков Липшиц (1903–1945),
  • Яков Мессенблюм (18941–1933),
  • Черне Перцикович (1912–1942),
  • Хаим Меер Файнштейн (1911–1944),
  • Бенцион Цукерман (1890–1941),
  • Яков Шер (1890–1944),
  • Иосиф Шлезингер (1919–1993),
  • Нолик Шмидт (1925–1944).
  • В Вильно (Польша) творили Хадаса Гуревич (1911–1943),
  • Бенцион Михтом (1909–1941),
  • Рахель Суцкевер (1909–1941),
  • Шейне Эфрон (1909–1983).

Из перечисленных художников карикатуристом был также М. Гинзбург, но уровень его коллеги Л. Каплана — на порядок выше.

Биографических данных Л. Кагана очень мало. Родился в 1910 г. в штетле Седа. Учился в Каунасской школе искусств. Но учёбу после первого курса не продолжил. Первые шаржи и карикатуры на страницах каунасских газет появились в 1931 г. Во второй половине этого года он приезжает в Ригу, где его карьера складывается успешно. В латышском обществе, особенно в спортивных кругах, он считается способным шаржистом. Он принял участие в организованном Латвийским олимпийским комитетом конкурсе шаржа и занял первое место. Рисовал он и шаржи участников, проходивших в Риге международных соревнований по легкой атлетике. Чемпион Латвии Янис Далинш прислал художнику благодарственное письмо с просьбой уступить ему оригинал. Несколько редакций предложили Л. Кагану сотрудничать в их газетах.

В 1932–1933 годах состоялось пять выставок работ молодого карикатуриста. Первая открылась в Паланге 28 июля. О ней в газете „Lietuvos aidas“[летувос айдас, лит. яз.: эхо Литвы] журналист Tinteris опубликовал статью «О выставке шаржей и карикатур Л. Кагана в Паланге»:

«На выставке было представлено 150 шаржей и несколько карикатур на членов правительства, общественных деятелей, писателей, журналистов, деятелей театра и искусства. На карикатуру времени уходит немного, но Л. Каган способен передать не только внешнее сходство, но и характер изображаемого. Для этого недостаточно только хорошо владеть техникой рисунка, для этого несомненно нужен талант. Если говорить о технике, то карикатуры отличаются лаконичностью используемых линий и штрихов на рисунке. Глаз не утомляется. Шаржи, на которых минимум линий, высоко ценятся. Готовясь к выставке в Паланге, Л. Каган шаржировал клайпедчан и палангцев. Выставку открыл ведущий оперный певец Государственного театра К. Петраускас. Часть собранных денег получат неимущие учащиеся Палангской средней школы, в здании которой проходит выставка. К этой выставке заметен интерес общественности».

Вскоре в этой же газете появился ещё один материал о выставке:

«Художественная выставка в прямом смысле слова — не развлечение, так её не назовёшь. Но выставка шаржей и карикатур Л. Кагана в Паланге — со своеобразным оттенком развлечения. Просторный зал средней школы с плотно увешанными стенами похож на красивую гостиную для смеха и веселья. Со всех сторон смотрит много знакомых всем личностей, которые вызывают улыбки: министры, генералы, полковники, профессора, известные художники, общественные деятели. Соединение их личностных особенностей с похожестью на шаржах вызывает улыбку у самого хмурого человека и заставляет его лицо просветлеть. Те шаржи, где всего несколько штрихов, впечатляют особенно сильно, Выставка проходит успешно. За несколько дней её посетило около 300 человек, и все ушли, вволю насмеявшись, и в приподнятом настроении».

Был выпущен и каталог этой выставки.

Вторая выставка шаржей и карикатур Л. Кагана состоялась 14–21 августа в Шяуляй. Из газеты „Mūsų momentas“[мусу моментас, лит. яз.: наш момент]:

«Находившийся в городе министр В. Сидзикаускас открыл выставку такими словами: «Меня охватывает радость от того, что у нас появились такие способные деятели искусства, благодаря которым имя Литвы станет известным за её пределами». Экспонировалось более 100 рисунков молодого художника, на которых большей частью изображены шяуляйцы, но немало и каунасцев. Все шаржи на удивление удачны, не перегружены деталями, которые утомляли бы зрителя. Их отличие в том, что автор умеет передать в шарже индивидуальность позировавшего ему человека. Горожанам выставка интересна, они массово её посещают. По желанию общественности её даже продлили на два дня».

Третья выставка шаржей и карикатур Л. Кагана экспонировалась в Панявежисе 7–11 сентября. По прибытии художник поспешил запечатлеть представителей общественности города. Экспозицию открывал мэр Т. Хадакаускас. Художник обещал в дни работы выставки шаржировать посетителей. Интерес к ней был большой.

Четвёртая выставка шаржей и карикатур Л. Кагана открылась в Каунасе 4 декабря в салоне Общества независимых художников. Она была приурочена к 100-летнему юбилею литовской прессы. Была выставлена 201 работа, из них только три — групповая карикатура. Это были шаржи тех людей, имена которых часто встречались на страницах газет. По мнению посетителей, после выставки в Паланге у художника немалые успехи в творчестве. Он, не обидев шаржируемого, запечатлевал характерные его особенности. Критики высказывали замечание, что шаржи и карикатуры людей в полный рост ему не удаются. А в портретном жанре он рисовальщик сильный. В искусстве карикатуры он лидер сейчас. У приходивших на выставку кроме знакомства с работами шаржиста была и возможность посмеяться от души, — поводов было много. По желанию посетителей выставки Л. Каган рисовал их шаржи.

В этом же году был выпущен каталог 201 шаржа этой выставки.

Пятая выставка состоялась 16–17 июля 1933 г. в Мажейкяй.

25 февраля 1933 г. в Стокгольме открылась международная выставка карикатур и шаржей. Было представлено 1317 работ художников из 19 стран. От Литвы было 11 работ четырёх карикатуристов, в том числе и Л. Кагана.

В феврале 1938 г. „Lietuvos aidas“напечатала заметку: «Выставка карикатур Л. Кагана в Швеции»:

«В настоящее время он живёт и работает в Стокгольме. Нарисованные им шаржи Сведа Гедина [путешественник, журналист], Роберта Тейлора [актёр] и участников международного турнира по теннису поместила на своих страницах „Svenska Dagbladet“, при этом подчёркивается, что сам автор из Литвы. Благодаря директору Королевской оперы в столице открылась выставка 50 цветных его шаржей оперных артистов».

В интернете есть такая информация о Л. Кагане:

«В 1933 г. состоялись выставки в Стокгольме, затем в Латвии, Эстонии. В 1939-1940 гг. жил и творил в Дании. С началом немецкой оккупации страны дальнейшая судьба неизвестна».

В 1931–1937 годах более 100 шаржей и карикатур Л. Кагана на знаковые фигуры республики и события в политической и общественной жизни было опубликовано в литовских газетах и журналах. В „Akademikas“[академикас], „Diena“[дена, лит. яз.: день], „Dienos naujienos“[денос науенос, лит. яз.: новости дня], „Lietuvos aidas“, „Literatūros naujienos“[литературос науенос, лит. яз.: новости литературы], „Sekmadienis“[секмаденис, лит. яз.: воскресенье], „Studentų balsas“[студенту балсас, лит. яз.: голос студентов] и др. Эти работы можно увидеть на портале Литовской национальной библиотеки им. М. Мажвидаса.

Винце Ионушкайте — Заунене — литовская оперная певица (меццо-сопрано)
Юозас Тумас-Вайжгантас — писатель, драматург, церковный и общественный деятель

 

Балис Сруога — прозаик, театровед, драматург

Казис Инчюра — поэт, прозаик, драматург, переводчик, диктор радио

 

Юозапас Гербачаускас — литовский и польский писатель, литературный критик, общественный деятелей

 

Миколас Букша — дирижёр, композитор

 

Реувен Рубинштейн — юрист, журналист, писатель, редактор

Лейб Гофмеклер — пианист, дирижёр

Михаил Чехов — русский и американский актёр, театральный педагог, режиссёр

 

Мохандас Карамчанд (Махатма) Ганди — индийский политический и общественный деятель

Добавление от автора:

3 декабря 1932 г. газета «Lietuvos aidas» [летувос айдас, эхо Литвы] поместила карикатуру Л. Кагана на весь свой коллектив, художник среди сотрудников редакции и администрации изобразил и себя, он второй справа.