Сегодня (23 апреля) исполнилось 300 лет со дня рождения Виленского Гаона – выдающегося еврейского мыслителя, каббалиста, раввина Элияху Бен Шломо Залмана.

На столичном еврейском кладбище Судервес у склепа Гаона прошла скромная памятная церемония, в котором приняли участие  министр иностранных дел Литвы Линас Линкявичюс, председатель Еврейской общины (литваков) Литвы и посол Государства Израиль Йоссеф Леви.

Министр иностранных дел положил камень на могилу Гаона и рассказал о глубокой связи между литовцами и евреями и вкладе Гаона в формирование «Иерушалаим д’Лита» как глобального духовного центра.

Министр иностранных дел Линкявичюс написал на иврите в Twitter: «Сегодня около могилы Виленского Гаона я воздаю должное великому Гаону, вечному символу истории и культуры литовского еврейства. Огромный вклад Виленского Гаона в духовную еврейскую жизнь очень важен».

Министр иностранных дел Израиля Исраэль Кац поблагодарил своего литовского коллегу, сказав: «300 лет назад, один из величайших религиозных мыслителей иудаизма, Виленский Гаон родился в Вильнюсе. Его наследие и богатая история еврейской общины Литвы продолжают жить. Спасибо министру Линасу Линкявичюсу за эту значимую дань у могилы Виленского Гаона сегодня утром».

Уважаемые друзья!
Еврейская конфедерация Украины искренне поздравляет вас с 300-летним юбилеем Виленского Гаона, который является символом мудрости и духовности для евреев всего мира. Память о  величайшем проводнике лучших еврейских традиций и законов  неподвластна времени и объединяет целые поколения евреев.
Пусть гениальное наследие Виленского Гаона помогает Литовской еврейской общине успешно развиваться и приумножать традиции, заложенные в его философском учении.

Еврейская конфедерация Украины

Сегодня исполняется 300 лет со дня рождения Виленского Гаона —  Элияху бен Шломо Залмана (1720-1797), одного из величайших еврейских мудрецов всех времен.

Элияху бен Шломо Залман происходил из знатной раввинской семьи: среди его предков были знаменитые виленские раввины — автор книги Беэр агола (Родник для изгнанных) р. Моше Ривкес и р. Моше Кремер. Виленский Гаон родился 23 апреля 1720 года в местечке Сельцы, расположенном южнее г. Гродно.

Уже к трем с половиной годам Элияху стал глубоким знатоком Пятикнижия, выучив почти весь его текст наизусть. В шесть с половиной лет он выступил в Большой синагоге г. Вильно (Вильнюса) с первой публичной лекцией, которую подготовил под руководством отца.

В семилетнем возрасте в течение нескольких месяцев Элияху учился у р. Моше Маргалита («Пней Моше»), автора знаменитого комментария на Иерусалимский Талмуд. Начиная с восьми лет, он занимался самостоятельно и к девяти уже свободно ориентировался не только в Писании и Мишне, но также в Талмуде, законодательных кодексах и основных сборниках респонсов. К десяти годам он изучил фундаментальные труды Каббалы — книгу Зоар (Сияние) и сочинения р. Хаима Виталя, содержащие учение Аризаля. В этот период он занимался и практической Каббалой.

К тринадцати годам Элияху столь же основательно, как и традиционные еврейские дисциплины, изучил математику, астрономию и другие естественные науки, а также грамматику священного языка (древнееврейского) — эти знания он использовал для более глубокого понимания сказанного в Торе.

В тринадцать лет, вступив в возраст заповедей, Элияху принял на себя особые правила благочестия и воздержания, большинства из которых он придерживался в течение всей жизни. Например, начиная с этого дня, он уже не спал более четырех часов в сутки, посвящая все свое время усердным занятиям.

Зрелость

В восемнадцать лет р. Элияху, женившись, поселился рядом с тестем, в городке Кейданы (Кедаяняй), севернее г. Ковно (Каунаса). Его тесть принял на себя заботу о пропитании молодой семьи, так что р. Элияху мог по-прежнему посвящать свои дни и ночи изучению Торы.

Вскоре его имя получило широкую известность — к молодому гаону («гаон» в переводе с иврита означает величие, гордость; в современном иврите также гений) стали обращаться со сложными галахическими (Галаха — традиционное иудейское право, совокупность законов и установлений иудаизма, регламентирующих религиозную, семейную и общественную жизнь) вопросами из многих общин Литвы. И тогда, спасаясь от мирской славы и почестей, р. Элияху отправился в галут — добровольное изгнание. С сумой и посохом, но неизменно облаченный в талит (молитвенное покрывало) и тфилин (тфилин или филактерии — заповедано повязывать на руку и на голову мужчинам-евреям каждый будний день, символ неразрывной связи между народом Израиля и Б-гом) скрытые под изношенной одеждой, р. Элияху за семь лет обошел сотни городов и местечек Литвы, Польши и Германии. Бегство от славы не удалось — после семи лет галута его имя прогремело по всей Европе. Один из духовных лидеров поколения, р. Йонатан Эйбешиц, ставший в 1750 году раввином Гамбурга, свидетельствовал, что р. Элияху «теперь прославлен по всем городам Польши и в Берлине… — во всех местах, где побывал этот праведник, рассказывают о его величии и святости».

Вильно. Усердное изучение Торы

Возвратившись из скитаний в 1748 году, р. Элияху поселился со своей семьей в Вильно, где вновь всецело посвятил себя изучению Торы — первые десять лет после возвращения из галута он занимался преимущественно в своем доме. Ставни в его комнате были круглосуточно затворены, чтобы ничто из происходящего вокруг его не отвлекало. Р. Элияху занимался при свете свечи, облачившись в талит и тфилин, — по словам современника, «его лицо было обращено к стене, глаза — к книге, а сердце — к Всевышнему». Время, отводимое им для сна, было еще более сокращено. По свидетельству его сына р. Авраама, в последние пятьдесят лет своей жизни Виленский Гаон «никогда не спал более двух часов в сутки и более получаса подряд» — но и в эти полчаса уста дремлющего мудреца «продолжали нашептывать слова Торы». Обычно он дремал три раза по полчаса в течение ночи и еще полчаса днем, утром он съедал кусок хлеба размером «в две маслины» (около ста граммов), запивая его водой, такая же трапеза повторялась вечером — все остальное время было посвящено изучению Торы и углубленной молитве. Зимой его комнатка не отапливалась, и, если усталость начинала одолевать, р. Элияху ставил ноги в таз с ледяной водой, и занятия продолжались.

Каждое мгновение Виленский Гаон использовал с исключительной интенсивностью. Если же по какой-либо причине ему приходилось отвлечься от занятий, он записывал в специальный блокнот: в такой-то день такого-то месяца оторвался от занятий на столько-то минут. В канун Йом Кипура (Йом-Киппу́р — в иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов), оценивая прожитый год, он подсчитывал все утерянные минуты и со слезами исповедовался «в грехе пренебрежительного отношения к изучению Торы».

По свидетельству близких людей, утерянные за год минуты составляли в сумме не более трех часов. Такой образ жизни был естественным выражением его понимания мира: Гаон видел в изучении Торы и выполнении ее заповедей единственный смысл человеческой жизни. «Законы Торы являются проявлением воли Б-га, — говорил он, — и поэтому праведники стремятся ни к тому, что кажется им приятным или полезным, но лишь к тому, что по самой своей сути воплощает добро, — т.е. к исполнению заповедей Творца». А самой важной заповедью, выражающей назначение еврея в мире, он считал само изучение Торы. Исходя из талмудического изречения «Изучение Торы равноценно всем другим заповедям вместе взятым», Виленский Гаон утверждал: «Каждое слово Торы, выученное человеком, равноценно всем заповедям, а раз так, то когда человек выучивает, например, лишь одну страницу, он тем самым исполняет несколько сот заповедей — и каждая из них равноценна всем прочим заповедям Творца».

Поездка в Святую Землю.

Около 1760 года, достигнув возраста сорока лет, р. Элияху решил переселиться в Землю Израиля. Здесь его постижение Торы должно было подняться на новый, недоступный в диаспоре, уровень — ведь он сам утверждал в своей книге «Адерет Элияу», что «Тора открывается именно на Святой Земле…, и пророчество дается лишь на Земле Израиля».

Р. Элияху отправился в путь один, рассчитывая, освоившись на Святой Земле, вызвать к себе всю семью. Из Кенигсберга он направил родным прощальное письмо. «Я прошу вас, — писал р. Элияху, — чтобы вы не переживали за меня, как вы мне обещали. Да и о чем тут переживать: ведь люди уезжают из дома на много лет только ради одного заработка — а я, слава Б-гу, еду в Святую Землю, которую все мечтают увидеть…». В то же время он признавался, что его «сердце уже тоскует по детям и по любимым книгам», оставленным в Вильно. В этом письме Гаон давал последние наставления на время долгой разлуки. Он просил жену, чтобы «в доме всегда был хороший меламед (учитель)», который учил бы сыновей, «не оказывая на них давления, но только спокойно, ведь учение усваивается человеком лишь в спокойной и доброжелательной обстановке». В конце письма Гаон выражал надежду на встречу в Земле Израиля — «если это будет угодно милосердному Б-гу».

От Кенигсберга р. Элияху двинулся на юг, через Галицию, к морю, но, неожиданно повернув назад, он спустя два месяца после начала путешествия возвратился в свой дом. Сохранилось предание, что, когда Гаон уже плыл на корабле к Земле Израиля, у него из рук упала книга Торы и открылась на стихе «Не перейдешь ты этого Йордана» — такими словами Всевышний известил Моше о том, что ему не суждено войти в Обетованную Землю. Виленский Гаон воспринял это происшествие как указание Небес — в годы старости он пояснил в разговоре с сыном: «С Небес не дали мне разрешения».

Основываясь на изучении высказываний и рукописей Гаона, каббалисты из среды его учеников утверждали, что, поскольку он был очередным воплощением души Моше (пророк Моисей), ему, как и самому Моше, не было позволено войти в Землю Израиля.

На решение Гаона могло повлиять и следующее обстоятельство: в Галиции ему стало известно о том, что на Святой Земле не существует ашкеназских общин — кроме небольшой общины, созданной р. Гершоном Кутовером, ближайшим последователем р. Исраэля Бааль-Шем-Това, путь служения которого был для Гаона неприемлем. По мнению историков, Виленский Гаон не хотел переносить на Святую Землю острейшие разногласия, расколовшие на два лагеря евреев Галиции и других областей Восточной Европы.

Преподавать другим

После возвращения из этого путешествия Виленский Гаон в значительной степени изменил свой образ жизни. Теперь его занятия проходили в основном в помещении Большой Виленской синагоги или в доме учения, расположенном в ее дворе.

По свидетельству одного из сыновей Гаона, начиная с этого времени «все его устремление было — преподавать другим». Постепенно вокруг Гаона сложилась группа учеников, каждый из которых был выдающимся знатоком Торы.

В 1768 году один из виленских богачей приобрел для Гаона и его учеников просторную квартиру на втором этаже дома, примыкавшего к синагоге. Помимо зала, превращенного в Дом Учения, в этой квартире была также комната, в которой на протяжении всей недели занимался сам р. Элияху — домой, к семье, он возвращался лишь на Шаббат. Большинство учеников, подобно Гаону, оставались на протяжении всего дня в талите и тфилин, добиваясь максимальной самоотдачи в своем служении Творцу.

Общие уроки проводились в зале, а самые близкие из учеников занимались с р. Элияху в его комнате, выполняя функцию талмид-хавера (младшего товарища по совместному изучению Торы). В течение многих лет талмид-хавером Виленского Гаона был р. Хаим Воложинер (основатель воложинской иешивы и один из крупнейших раввинов своего времени), а затем и его младший брат р. Шломо-Залман. Несмотря на огромную разницу в уровне понимания Торы, р. Элияху всегда воспринимал окружавших его учеников как равноправных партнеров, подчеркивая, что сущностью их совместных занятий является духовный взаимообмен, а не односторонняя передача накопленной информации. В этой связи он часто повторял слова из Талмуда, выражающие его педагогическое кредо: «Я многому научился от своих учителей, еще большему — от друзей, однако ученики научили меня большему, чем все друзья и учителя вместе взятые».

Р. Хаим Воложинер утверждал: «Скромность нашего учителя превосходила даже его величие — в своем сознании Гаон был самым смиренным и приниженным человеком, какого я когда-либо знал на земле». Как бы не замечая своего высочайшего авторитета в глазах окружающих, сам р. Элияху всегда считал себя рядовым евреем — одной из еврейских душ, ищущей свой путь к Б-гу. Его скромность была настолько искренней и наивной, что он даже не понимал, чем он может гордиться: ведь в его характере оставалось еще столько несовершенства, а в Торе — еще столько недоступных для него тайн.

Всю жизнь с трепетом и искренним уважением р. Элияху вспоминал наставников, обучавших его в раннем детстве. Но с особенным пиететом он упоминал своего первого учителя, научившего его читать на святом языке. «Те наставники, которые обучали меня Талмуду и Галахе, — говорил он, — могли порою ошибаться в своих разъяснениях. Но от этого учителя, показавшего мне буквы и огласовки, я наверняка узнал одну только правду».

Уникальный уровень эрудиции

С каждым годом Виленский Гаон все более оттачивал и углублял свои знания. Чтобы охарактеризовать уникальный уровень эрудиции, достигнутый Гаоном, раввин Хаим Воложинер подобрал яркое сравнение. «Каждый еврей, — говорил р. Хаим, — три раза в день во время молитвы произносит псалом «Ашрей…» (Счастливы, сидящие в Храме Твоем…), и поэтому большинство помнит этот псалом наизусть. Я свидетельствую, что точно так же, как евреи знают «Ашрей…», мой наставник Гаон раввин Элияху знал все книги мудрецов Мишны (первый письменный текст, содержащий в себе основополагающие религиозные предписания ортодоксального иудаизма) и Талмуда и все книги Ришоним (Ришоним – еврейские законоучители и мудрецы Торы времен Средневековья — с начала XI до конца XV века) — как в области законодательства, так и в области сокровенного учения… Он не только знал наизусть все книги, но и помнил место каждого слова в них. Создавалось впечатление, будто каждое слово стояло перед его глазами, и он просто читал из открытой перед ним книги».

«Если ему задавали какой-либо вопрос, он отвечал мгновенно, не роясь в памяти, — свидетельствовал другой ученик Гаона раввин Авраам Данциг (автор «Хаей адам» – «Жизнь человека»). Его мозг вмещал всю Тору, и тайную, и открытую, и невозможно было понять, как способен человек удерживать все в своей голове».

Неустанный труд

За таким абсолютным знанием стоял неустанный труд. Рассказывают, что один знаток Торы спросил у Гаона, в чем секрет его достижений. Раввин Элияху ответил вопросом на вопрос: «Верите ли Вы в известное изречение мудрецов о том, что повторивший изученное сто раз не может сравниться с повторившим тот же материал сто один раз?» «Конечно верю», — сказал собеседник. «А я не поверил, — неожиданно заявил Гаон, — и решил проверить это правило на себе».

На протяжении многих десятилетий раввин Элияху каждый месяц заново изучал весь Вавилонский Талмуд с комментариями. По свидетельству учеников, Гаон никогда не ограничивался ознакомительным или поверхностным чтением — все его время было посвящено углубленному исследованию и всестороннему анализу рассматриваемых проблем.

«Тот, кто не видел, как работал наш великий учитель, — писал раввин Хаим Воложинер в одном из писем, — не сможет представить, сколько труда вкладывал он в понимание каждой детали и каждого нюанса изучаемой темы, не останавливаясь до тех пор, пока все не становилось предельно ясным». Раби Хаим вспоминал, что однажды, придя к Гаону, он застал его родных в великой тревоге: вот уже три дня раввин Элияху не показывался из своей комнаты, никого к себе не пускал и не принимал пищи. Раби Хаим поспешил к учителю, склонившемуся над книгами — с головой, перевязанной мокрой тряпицей. «Вот уже три дня, — пояснил Гаон, — как я бьюсь над одним вопросом в Иерусалимском Талмуде и никак не могу добраться до истины».

Раввин Хаим свидетельствует, что Гаон прикоснулся к еде только после того, как проблема совместными усилиями была решена. Более того, как рассказывал р. Хаим Воложинер, Виленский Гаон по-настоящему ценил именно «те достижения и открытия, которые давались ему напряженным, изнуряющим интеллектуальным трудом, и не соглашался принимать небесные тайны, передаваемые ему через ангелов-вестников, поскольку восприятие этих тайн не требовало от него никаких усилий». По свидетельству р. Хаима, Гаон говорил: «Я не хочу, чтобы мое постижение Торы, данной Б-гом, происходило через ангела-вестника или какого-либо иного посредника, — но лишь с помощью моего собственного труда и с приложением всех моих сил».

Побег от славы

Благодаря присутствию раввина Элияху и его учеников, город Вильно стал мировой столицей Торы — его называли «Литовским Иерусалимом». Тем не менее, Виленский Гаон решительно отказывался принимать какой-либо из предлагаемых ему высоких постов в общине, понимая, что деятельность раввина, даяна (религиозного судьи) или главы иешивы неминуемо отвлечет его от изучения Торы.

Стремясь предоставить Гаону возможность спокойно изучать Тору и обучать других, руководство Виленской общины определило ему еженедельное пособие. Однако служка, которому поручили передавать деньги Гаону, присваивал их себе. Р. Элияху, семья которого в течение многих лет страдала от голода, не жаловался на служку, боясь его опозорить. Об этом стало известно, лишь когда сам служка перед смертью признался в своем грехе. Безраздельно подчиняя свою волю воле Всевышнего, р. Элияху полагался на то, что Всевышний примет на себя заботу о нем — согласно сказанному в Мишне: «Выполняй Его волю, как свою, чтобы и Он выполнял твою волю, как Свою». «Человек, уповающий на Б-га, — пояснял Гаон, — перекладывает на Него все свои дела и заботы, ведь, поскольку самому человеку неизвестно что именно является для него подлинным благом, он должен полагаться на Б-га, который предоставит ему все действительно необходимое в каждый данный момент». Такое «упование на Всевышнего» Виленский Гаон считал «основой всех хороших качеств характера».

Беспредельная любовь к Торе

В предисловии к одной из книг Виленского Гаона его сыновья свидетельствуют, что страстная любовь к Торе вытесняла из его сердца все другие привязанности. Даже с самыми близкими людьми, с членами семьи и с узким кругом учеников, Гаон избегал любых посторонних разговоров, не связанных с изучением Торы. Старших детей, которые обзавелись семьями, он никогда не расспрашивал об их материальных проблемах и нуждах. Его сын, р. Авраам, вспоминал, что, когда он возвращался к отцу после долгой разлуки, Гаон, не задав ни одного вопроса, заботился лишь о том, чтобы сын мог поскорее возвратиться к занятиям Торой.

Виленский Гаон выполнял законы Торы из любви к Творцу — только, чтобы выполнить Его волю, не ожидая награды ни в этом мире, ни в Будущем. Он часто повторял: «Элияху может служить Б-гу и без Будущего мира (т.е. не рассчитывая на награду в Будущем мире)».

Несмотря на то, что Гаон отстранился от всякого руководства общиной, в глазах евреев Европы он, тем не менее, приобрел статус главы поколения и одного из духовных лидеров всей диаспоры.

Знание наук

На протяжении всей жизни Виленский Гаон углубленно изучал математику и естественные науки — не только по традиционным еврейским источникам, но и из иноязычных книг, которые специально для него переводили на иврит его ученики.

Его понимание научных проблем было столь же ясным и исчерпывающим, как и понимание проблем Торы. Сохранилось свидетельство, что во время скитаний он встречался в Берлине с одним из ведущих профессоров-астрономов. Во время краткой беседы раввин Элияху помог ему разрешить проблему, над которой ученые университета безуспешно ломали голову в течение трех лет. Более того, прямо на месте р. Элияху изготовил все необходимые для решения задачи схемы и чертежи.

Ученик Гаона р. Барух из Шклова, который перевел на иврит трактат греческого математика Эвклида, в предисловии к этой книге писал, что р. Элияху просил переводить на святой язык как можно больше научных книг — все, что только возможно, — «чтобы многие смогли с ними ознакомиться и умножилось знание». В этом же предисловии р. Барух вспоминал, что, когда он беседовал с Гаоном, р. Элияху сказал: «Если человек невежда в естественных науках, он в сто раз больший невежда в Торе, ибо Тора и науки — неразрывные части единого целого».

Последние годы жизни

В последние годы жизни Виленский Гаон вплотную приблизился к осуществлению своего жизненного предназначения — к полному и совершенному постижению мудрости Торы. Система исследований, выработанная им еще в молодости и развиваемая на протяжении всей жизни, позволяла ему выявлять многообразные связи между Письменной Торой и устной традицией. Тщательно исследуя каждое слово и каждую букву Писания, Виленский Гаон находил в нем корни всех законов и всех обычаев, установленных на протяжении трех последующих тысячелетий еврейской истории.

Сохранилось свидетельство о торжественной церемонии, которую устроил Гаон в годы старости по поводу завершения изучения всей Торы. Он пригласил в свою комнату нескольких ближайших учеников. По его просьбе они закрыли ставни и зажгли многочисленные свечи. Гаон сообщил им, что «Всевышний удостоил его света всей Торы» — он «познал всю Тору, данную на горе Синай, и познал, как Устная Тора закодирована в тексте Письменной Торы». Р. Элияху признался, что «к концу жизни для него не осталось никаких неясных мест и сомнений… кроме двух еще не разрешенных проблем, связанных с сокровенными разделами Торы».

Последние дни

В 1796 году Виленский Гаон тяжело заболел и окончательно оправиться уже не сумел. До последних мгновений жизни он был погружен в изучение Торы и служение Творцу. После Йом Кипура 1797 года Гаон, никогда в жизни не прибегавший к услугам врачей, согласился пригласить врача-специалиста — на его решение повлияли настойчивые уговоры родных, мучительные переживания которых ему было тяжело видеть. Когда прибыл знаменитый в то время в Литве доктор Яаков Либшиц, больной уже находился между жизнью и смертью. Виленский Гаон был призван в Небесную Ешиву в праздник Суккот, девятнадцатого тишрея 5558 (1797) года, — на семьдесят восьмом году жизни.

Духовное наследие

Духовный свет, излучаемый гигантской личностью Виленского Гаона, оказал определяющее влияние на все последующее развитие еврейской мысли.

Через пять лет после смерти р. Элияху, его ближайший ученик р. Хаим Воложинер основал Воложинскую ешиву, в которой воплотил разработанные Гаоном методы изучения и преподавания Торы. Воложинская ешива стала прообразом для сотен других ешив, основанных ее выпускниками, а также их учениками и учениками учеников, — ее называли «матерью литовских ешив».

В 1808 году три ближайших ученика Гаона: р. Менахем-Мендл из Шклова, р. Сеадья из Вильно и р. Исраэль из Шклова переселились в Землю Израиля и создали общину, в которой все обычаи были установлены в соответствии с галахическими мнениями Виленского Гаона. Впоследствии многие из этих обычаев были приняты ашкеназскими общинами на Святой Земле.

Среди прямых потомков р. Элияху был выдающийся мыслитель и педагог р. Исраэль Салантер — основоположник этического движения Мусар, в котором нашли развитие многие идеи Виленского Гаона, с апрелвязанные с самосовершенствованием личности.

Духовный облик и интеллектуальное величие Виленского Гаона наложили неизгладимый отпечаток не только на общины «литваков» (евреев, выходцев из Литвы), расселившихся сегодня по всему миру.

За два века, прошедшие после смерти Виленского Гаона, было опубликовано более семидесяти сочинений, содержащих его учение. Однако сам Виленский Гаон не писал книг. Он делал лишь краткие заметки на полях фолиантов, которые изучал, — при его жизни эти записи были доступны только его ближайшим ученикам.

После сорока лет, когда Гаон начал давать уроки ученикам, он вообще перестал записывать результаты своих исследований. С тех пор его учение передавалось только из уст в уста — оно было Устной Торой в буквальном смысле этого слова. Поэтому большинство из опубликованных книг представляют собой записи ближайших учеников, зафиксировавших услышанное из уст Гаона.

(Из книги «Еврейские мудрецы» издательства «Швут Ами»)

20 апреля исполнилось 100 лет со дня рождения известного педагога, пианистки, профессора Ольги Штейнберг. Культурная общественность вместе с Литовской академией музыки и театра готовится отметить не только столетие О. Штейнберг, но и ее супруга – известного педагога, скрипача Александра Ливонта.

В программе Радио Классика ЛРТ воспоминаниями об Ольге Штейнберг поделилась ее ученица – многолетняя заведующая кафедрой фортепиано ЛАМТ, профессор Вероника Витайте.

– Закончив семь классов, я поступила в десятилетнюю школу (сейчас это школа им. Чюрлениса), О. Штейнберг согласилась взять меня в свой класс. Прежняя моя учительница разрешала мне играть так, как я хочу. Я быстро запоминала произведение, музыка возбуждала мое воображение, на сцене я очень волновалась, поэтому играла очень быстро. Начав учебу у Ольги Александровны, выяснилось, что я не слышу так, как должен слышать музыкант… Ольга Александровна обладала удивительным терпением, благодаря ее усилиям, я поняла, что «смотреть» — не значит «видеть», «слушать» — не значит «слышать».

Мы жили в одном доме. Ежедневно я поднималась к ним на третий этаж. Там по радио слушала симфоническую, оперную, вокальную и инструментальную музыку, а моя учительница, иногда ее супруг, и моя мама комментировали.

 Благодаря Ольге Александровне в моей жизни появился ритуал – я была обязана посещать концерты классической музыки в Филармонии. Недостаточно было только слушать концерты, на следующий день произведение и исполнение обсуждалось.

Специальность у меня всегда начиналась в 9 утра, в музыкальную школу мы шли вместе с учительницей. Она много рассказывала о своей учебе в знаменитой Московской консерватории. Восхищалась удивительной творческой атмосферой в классах.

Ольга Александровна высоко ценила русскую фортепианную школу. Гордилась, что привезла в Литву школу знаменитого профессора Генриха Нейгауза (среди его учеников были легендарные С. Рихтер и Э. Гилельс): педагогом О. Штейнберг был ученик Г. Нейгауза – И. Зак.

Рассказывала интересные истории из жизни студентов и педагогов, о проходивших в консерватории «капустниках».

Учебу в Консерватории я также продолжила в классе О. Штейнберг. В то время большое впечатление на нас, студентов, производила ее концертная деятельность. Ольга Александрова выступала с оркестром, исполняла музыку литовских композиторов, аккомпанировала солистам. Особенно очаровывал их ансамбль с супругом А. Ливонтом.

В Консерватории мы готовили интересный и разнообразный репертуар. Дома слушали пластинки, обсуждали исполнение. Ни в коем случае не разрешалось копировать – великие должны научить глубокому пониманию музыки, убедительно воплощать идеи. Когда я учила «Бергамасскую сюиту» Клода Дебюсси, Ольга Александровна показывала картины импрессионистов, обращая внимание на атмосферу, краски, обилие оттенков.

8 марта весь класс – настоящие и бывшие ученики, приходили к Ольге Александровне домой, где ее мама – мудрая аристократическая Вера Рафаиловна пекла для нас очень вкусный торт. Элегантно сервированный стол, все смеются, рассказывают веселые истории.

Помню, один из нас сказал: «Ольга Александровна, вы – замечательный педагог. Почему не эмигрируете? За границе получали бы совершенно другие деньги?». О. Штейнберг гениально ответила: «Сколько стоит гениальная Мазурка Шопена? Могу ли я, зайдя в класс, думать, что говорить ученикам за такую или другую зарплату?».

Дочь Ольги Александровны и А. Ливонта – Нина, играла на фортепиано, сын Жорик – на скрипке. Но каждый выбрал свой жизненный путь. Нина закончила Одесскую художественную школу, писала, работала в Русском драматическом театре. Георгий работал осветителем в том же театре, уехал в Израиль. Из Израиля внук Гарри писал Ольге Александровне письма, они мне их читала, радовалась им. Дети были высокообразованными, знали мировую художественную, философскую литературу.  

Мама Ольги Александровны – Вера Рафаиловна, была очень умной, интеллигентной женщиной. Рано овдовев, она посвятила свою жизнь дочери и ее семье. Когда Ольга Александровна с мужем стали преподавать в Вильнюсской консерватории, им негде было жить. Первое время все втроем ютились в классе консерватории на первом этаже. Рано утром надо было быстро умыться, привести себя в порядок, позавтракать и в том же классе вести урок. Вере Рафаиловне приходилось подолгу гулять по городу. Она знала всех учеников, их интересы. Ольга Александровна до самого конца была верна своей маме: когда у нее началась деменция, она ухаживала за ней дома.

Когда я стала заведующей отделом фортепиано в Шяуляй, приглашала Ольгу Александровну вести открытые мастер-классы. Она это делала очень профессионально, интересно, создавая прекрасную творческую атмосферу, никогда никого не обижала. Позже, работая с ней в Консерватории (сейчас Литовская академия музыки и театра), наблюдала, как она мудро обсуждала игру учеников коллег, деликатно давала бесценные советы.

Будучи преподавателем Консерватории, я продолжала учиться у Ольги Александровны, советовалась с ней по поводу программы для учеников. Перед выходом на сцену, обязательно показывала ей свою программу, ее советы всегда были «в десятку».

Выйдя на пенсию, Ольга Александровна жила с дочерью, у которой в то время не было работы. Пенсия Ольги Александровны была довольно скромной, но она никогда не жаловалась, не обращалась за помощью. Каждую неделю я приходила к своему педагогу домой, старалась поддержать, рассказывала о жизни академии, коллегах, студентах, расспрашивала ее о детстве, юности, годах войны…

Когда Ольга Александровна оказалась в больнице, ученики по очереди посещали ее, каждый старался помочь. Когда Б-г забрал ее, на деньги ее студентов был заказан и установлен красивый памятник. Профессор А. Жвирблите подготовили книгу «Мгновения с пианисткой Ольгой Штейнберг», профессор, д-р Р. Алекнайте-Беляускене издала солидную монографию «Александр Ливонт и Ольга Штейнберг».

С руководством и кафедрами ЛАМТ мы согласовали цикл мероприятий, посвященный столетию О. Штейнберг. На 23 апреля был запланирован вечер-концерт, в котором должны были выступить ее ученики. На доме, где жили и творили два выдающихся музыканта и педагога, планировали открыть мемориальную доску. Ольга Штейнберг оставила неизгладимый след в культуре Литвы.  Она учила нас любить музыку, уважать авторов, полностью отдавать себя любимому делу.

Согласно данным управления по правам выживших в Холокосте, в Израиле проживают 189,5 тысяч человек, переживших Холокост или ставших жертвами антисемитской политики в период Холокоста.

77% выживших – в возрасте старше 80 лет, 60% выживших – женщины, 36% – выходцы из стран Азии и Северной Африки (около половины из них – жившие в Марокко и Алжире под контролем вишистского режима).

Больше всего выживших в Холокосте проживают в Хайфе (13.300), далее идут Иерусалим (11.600), Тель-Авив (10.500), Ашдод (9.350), Нетания (9.200).

За последний год скончались 15.170 израильтян, переживших Холокост.

В 2019 году управление перечислило на нужды переживших Холокост 5,5 миллиардов шекелей, из которых 4,34 миллиарда шекелей – в виде прямых выплат, 415 миллионов шекелей – оплата поставщикам поставляемых бесплатно пациентам лекарств, 493 миллионов шекелей – оплата услуг по санитарному уходу и 132 миллиона шекелей – оплата медицинских услуг и оборудования, – сообщает newsru.co.il.

20-21 апреля (27 числа еврейского месяца нисан) в Израиле и за рубежом пройдут мероприятия Дня катастрофы и героизма евреев Европы и Северной Африки.

21 апреля в 10:00 по всему Израилю прозвучит двухминутная траурная сирена. Общественные организации призвали граждан выйти на балконы в момент сирены в знак солидарности с пережившими Холокост людьми, многие из которых в этот день вынуждены оставаться в одиночестве дома.

После этого в Иерусалиме начнется церемония возложения венков к мемориалу участникам восстания в Варшавском гетто. Церемония будет проходить без публики.

В 11:00 начнется трансляция традиционного мероприятия «У каждого человека есть имя», в ходе которого будут зачитываться имена погибших в Холокосте. Церемония с участием политического руководства государства была записана заранее в различных точках страны. Отмечается, что в момент съемок на месте находилось не более десяти человек. Церемония в «Яд ва-Шем» не состоится. Отменена и официальная церемония в шатре «Изкор».

В 17:30 будет транслироваться заранее записанная церемония молодежных организаций, организованная министерством просвещения совместно с комплексом «Яд ва-Шем».

Впервые за 71 год не состоится церемония в кибуце Лохамей а-Гетаот, которая в прошлые годы завершала мероприятия Дня Катастрофы. В 16:30 пройдет виртуальная церемония, которая будет транслироваться в социальных сетях. Церемония в кибуце «Яд Мордехай» пройдет без участия публики.

Впервые отменен и Марш жизни в Польше. 32-й Марш не состоится. Вместо этого в интернете пройдет альтернативное мероприятие, в ходе которого участники смогут установить виртуальную табличку памяти.

Дорогие члены общины, друзья,

Пандемия коронавируса внесла свои изменения в ход нашей жизни. В условиях режима карантина мы отмечаем праздники и памятные мероприятия.

Приглашаем вас завтра, во вторник, виртуально принять участие в памятном мероприятии, которое посвящено Дню Катастрофы – Йом Ха-Шоа, и почтить память жертв Холокоста. Начало трансляции в 10.00. Ссылку вы найдете на странице Еврейской общины Литвы в Facebook:

https://www.facebook.com/zydubendruomene/

К концу 2018 года численность евреев во всем мире достигла 14,7 миллиона человек, что значительно ниже пиковых значений, зарегистрированных до Холокоста. Об этом сообщает в новом отчете Центральное бюро статистики Израиля.

Так, на сегодняшний день евреев во всем мире примерно такое же количество, как в 1925 году, когда в мире проживало почти 14,8 млн евреев. Перед Второй мировой войной – к 1939 году численность еврейского населения выросла до 16,6 млн человек.

Из тех 16,6 миллионов евреев 449 тысяч, или примерно 3% от общей численности, проживали на территории находившейся под Британским мандатом в Палестине, на которой впоследствии было провозглашено Государство Израиль.

В 1948 году, на момент создания Израиля, число евреев уменьшилось до 11,5 млн человек, из которых в Израиле проживали лишь 650 тысяч (6%). К концу 2018 года еврейское население выросло до 14,7 млн человек, при этом 6,7 млн из них (45,6%) проживают в Израиле.

Первое место по размеру еврейской диаспоры вне Израиля занимают США – 5,7 млн, второе место – Франция с примерно 450 тыс. евреев, третье – Канада – 392 тыс., Великобритания – 292 тыс., Аргентина – 180 тыс., Россия – 165 тыс., Германия – 118 тыс., Австралия – 116 тыс.

Из 6,7 млн израильтян по состоянию на конец 2018 года, 5,2 млн человек родились в Израиле, а 1,5 млн – иммигрировали из других странах.

Дорогие друзья,

Из-за пандемии коронавируса мероприятия, посвященные Йом Ха-Шоа (Дню Катастрофы), в этом году будут проводиться иначе: памятная церемония, которую организует Всемирный Еврейский конгресс будет транслироваться по Интернету: 20 апреля в 11.00 (Нью-Йорк), 17.00 (Брюссель), 18.00 (Иерусалим). Приглашаем вас присоединиться к онлайн трансляции:

https://www.facebook.com/WorldJewishCong/live_videos

Продолжительность церемонии – 20 минут.

В ней примут участие пережившие Холокост глава Центрального совета евреев ФРГ, вице-президент Европейского еврейского конгресс и Всемирного еврейского конгресса Шарлотта Кноблох и член правления ВЕК Колетт Авиталь, члены дипломатического корпуса ВЕК Яарив Норнберг и Реувен Реннерт и др.

Присоединяйтесь!

Рина Жак, Израиль

Эта одна из самых известных фотографий Холокоста была сделана во время депортации евреев из Варшавского гетто в лагерь смерти Треблинка.

В ответ на депортации 19 апреля 1943 года еврейское подполье подняло в Варшавском гетто восстание. Оно было жестоко подавлено, однако его подавление потребовало от нацистских войск почти столько же времени, как завоевание всей Польши.

Польский историк Бернард Марк писал: “Многие освободительные войны несли в себе зародыш неизбежного поражения, но ни на одной из них не лежала печать столь глубокого трагизма, как на последнем боевом порыве остатков обитателей Варшавского гетто, который разгорелся на могиле их ближних, без тыла, почти без оружия, без ничтожного шанса на победу”.

Повстанцы и не рассчитывали на победу. Один из них бейтаровец Арие Вильнер писал: “Мы не собираемся спасать себя. Из нас никто не выживет. Мы хотим спасти честь народа”.

Успех восстания заключается в том, что оно вообще состоялось. Оно стало первым гражданским восстанием в период Второй мировой войны.

Символической кульминацией восстания стало водружение бело-голубого флага на крыше одного из домов (через пять лет такой флаг стал флагом Государства Израиль).

И еще – стоящий на фотографии справа с автоматом в руках роттенфюрер СС Йозеф Блёше скрылся после войны. Его опознали в начале 1960-х гг., судили в ГДР и приговорили к смертной казни.

Официальные мероприятия в память о годовщине восстания в Варшавском гетто переносятся в интернет из-за коронавируса, сообщает телеканал Polsat News.

Мэр Варшавы Рафал Тшасковский написал на своей странице в Facebook, что акция памяти участников восстания в гетто переносится в интернет и у памятника героям гетто не будет официальных церемоний. В этот день власти в полдень включили сигнальные сирены и возложили цветы в десяти точках Варшавы, связанных с боевыми действиями во время Второй мировой войны.

Директор Музея истории польских евреев POLIN Зигмунт Стемпиньский заявил, что из-за коронавируса акция раздачи бумажных нарциссов жителям Польши в память о восстании и героическом сражении евреев была отменена, чтобы не подвергать добровольцев риску. Вместо этого музей предложил всем желающим скачать с сайта шаблон с изображением нарцисса, снабдить его своей надписью и разослать друзьям.

К акции, посвященной годовщине восстания в Варшавском гетто, присоединилась председатель Еврейской общины (литваков) Литвы Фаина Куклянски:  http://bit.ly/2J0nMck
#WarsawGhettoUprising
#POLINMuseum

77 лет назад — 19 апреля 1943 года — в Варшавском гетто вспыхнуло восстание в ответ на начало окончательной ликвидации еврейского района и его населения нацистами. Неравный бой длился четыре недели, сообщает «Польское радио».

По разным оценкам, от 700 до 2000 бойцов противостояли немецким силам — двум тысячам хорошо вооруженным солдат из СС, вермахта, полиции безопасности и вспомогательных соединений. Против повстанцев были использованы бронетехника и артиллерия.

77-я годовщина начала восстания в Варшавском гетто в этом году отмечается в Интернете. Трансляция событий, подготовленная Музеем истории польских евреев Polin, доступна в социальных сетях музея.

Акция «Нарциссы» (Żonkile) в этом году из-за эпидемии пройдет в интернете. Шаблон нарцисса можно загрузить с веб-сайта Музея истории польских евреев Polin. Каждый может сфотографировать себя с цветком, распечатанным и прикрепленным к одежде, и разместить его в своем профиле в социальных сетях. К фото могут быть добавлены хэштеги: #ŁączyNasPamięć i #AkcjaŻonkile.

Нарциссы один из лидеров восстания Марек Эдельман возлагал к памятнику Героям гетто каждый год в годовщину начала восстания.

Вот и завершился праздник Песах. Из-за карантина члены ансамбля еврейской песни и танца «Файерлах» в этом году не собирались на Седер, не концертировали, но, будучи дома, вместе исполнили традиционную композицию «Л’шана hабаа б’Ирушалаим!» – «В следующем году — в Иерусалиме!». Этими словами завершают текст Песахальной Агады (то есть — рассказа об Исходе из Египта).

Мы благодарим ансамбль «Файерлах»!

Правящая партия Польши в среду выступила против крайне правой группировки, которая хочет остановить реституцию собственности, принадлежавшей евреям и другим лицам до Холокоста.

Крайне правые активисты собрали достаточно подписей, чтобы представить проект резолюции Сейму, нижней палате польского парламента, который запретил бы перераспределение «наследственной собственности» – собственности, принадлежавшей частным лицам, многие из которых были евреями, которые были убиты в Холокосте и чьи наследники, если они существуют, никогда не подавали на реституцию,- сообщает JTA.

«Запрещается предпринимать какие-либо действия, направленные на удовлетворение претензий в отношении имущества, являющегося наследником, включая переговоры, заключение расчетов, признание претензий и действий, касающихся имущества, являющегося наследником, согласие на посредничество, направление сторон к посредничеству или выплату денежных пособий», – говорится в проекте. , В нем также говорится, что нацистская Германия, а не Польша, несет ответственность за то, что произошло в Польше, когда она была оккупирована Германией.

Выступая от правящей партии «Право и справедливость», депутат Аркадиуш Муларчик сказал, что в проекте резолюции нет необходимости, поскольку «проблема безземельных земель в Польше на самом деле не существует».

Мачей Конечный, депутат от «Left Together», назвал проект антисемитским, добавив, что это была «кампания запугивания евреев, которые якобы собираются грабить Польшу».

Справка : проект является последней разработкой в кампании, направленной на противодействие растущему давлению на Польшу, чтобы предложить компенсацию за собственность, потерянную во время Холокоста. Крайне правая петиция собрала 200 000 подписей.

Кампания частично является ответом на закон Конгресса США «Справедливость для выживших без компенсации», принятый в 2018 году. Также известный как Закон 447, он является стимулом для обеспечения того, чтобы люди, пережившие вторую мировую войну, или их наследники получали компенсацию за их потери.

Закон требует от стран, владеющих имуществом эпохи Холокоста, обеспечить «возврат законному владельцу любого имущества, включая религиозное или коммунальное имущество, которое было незаконно изъято или передано».

По данным Всемирной организации реституции евреев, Польша вернула миллионы долларов в качестве компенсации за имущество, принадлежавшее еврейским общинам, но это единственная крупная страна в бывшем советском блоке, которая не предприняла никаких действий по возвращению частной собственности.

Вильнюсская гимназия ОРТ им. Шолом-Алейхема ждет в новом учебном году (2020 – 2021) детей еврейского происхождения! Прошения принимаются до 1 мая по Интернету: https://svietimas.vilnius.lt

Вам следует подключиться с помощью электронного банкинга или другого электронного подключения. К электронному «Прошению» нужно прикрепить все дополнительные документы, дающие первенство на учебу в гимназии.

Дополнительная информация по телефону: 867500245 (канцелярия гимназии)

Врио директора гимназии ОРТ им. Шолом-Алейхема Рут Рехес: 868689530

https://vilnius.lt/lt/2020/02/28/nuo-kovo-1-osios-e-registracija-i-sostines-mokyklas-2/

Президент Израиля Реувен Ривлин переговорил с папой римским Франциском накануне праздника Песах и поблагодарил его за усилия по борьбе с антисемитизмом. Глава государства подчеркнул, что эта борьба особенно актуальна сейчас, так как на фоне распространения коронавируса в мире растет число антисемитских инцидентов. Ривлин поздравил Франциска с наступающей Пасхой. В ответ понтифик поздравил израильского лидера с Песахом и заявил, что в канун праздника он будет с народом Израиля «в сердце и в молитвах».

Глава Римской Католической церкви не раз выступал против антисемитизма. Франциск неоднократно упоминал, что у него много друзей-евреев.

Накануне праздника Песах Реувен Ривлин обсудил ситуацию с пандемией коронавируса с королями Испании и Нидерландов, президентами Германии, Франции, Италии, Австрии, Молдавии, Чехии, Хорватии, Армении, Кипра, Греции, Португалии, Румынии, Колумбии, Перу, Гондураса, Казахстана и Сербии.

13 апреля, “Лехаим”

Фрагменты из книги

Феликс Дектор умер в Иерусалиме, 12 апреля, 18 нисана, в Песах, и в тот же день был похоронен на кладбище Хар‑а Менухот, в переводе — Гора Упокоения. Это огромное белое кладбище, поднимающееся ступенями к небу; его видит всякий въезжающий в Иерусалим.

Иерусалимом я обязан Феликсу.

Он привел меня в Израиль.

Я не пошел бы с другим.

Он умер быстро и, кажется, легко, как мог бы только мечтать. Никого не обременив и не ведя препирательств со смертью.

Продолжая в одиночку работать над полным собранием сочинений Жаботинского.

За два месяца до своего 90‑летия.

Мой любимый друг, моя крепость, мой ребе: его доля в моей жизни и душе так велика, что я не могу определить словами. Я и не хочу. Есть лишние слова — и одно из них «умер». Мы с ним всегда это знали.

Так что, говоря теперь «был», я совершаю насилие над чувством. Я вообще чувствую себя предателем по отношению к любимым людям, которых пережил. Я остался, а их нет.

Но я не могу всерьез сказать, что их нет, потому что вижу в таком утверждении неправду, трусость и безответственность.

Даже отсутствие их я ощущаю как присутствие; но я вовсе не уверен и в отсутствии.

Особенно же нелепо я чувствую себя, когда по той или иной причине говорю о них или пишу. Как сейчас о Феликсе. Связывавшее нас принадлежит только нам. Оно не идет навынос. Ни за сочувствие, ни за утешение, ни ради прославления и просвещения. Ни даже из уважения к слову. Авторское право на рассказы друг о друге — наше общее, но теперь я не могу спросить разрешения у соавтора.

Поэтому мне кажется таким важным сказать человеку всё, что хотел бы, при его жизни. Феликсу я сказал.

Он знает.

А теперь пусть говорит сам.

Несколько лет тому назад мы подготовили книгу его воспоминаний.

И решили не публиковать. Избегая слова «пока». Употребляя слово «позже».

Олег Дорман

Вступление

Меня зовут Феликс Дектор. Фамилия — от мамы, имя — в честь палача. Но вообще «Феликс» на латыни значит счастливый. Мне 84 года. У меня пятеро детей, восемь внуков и правнучка. Я родился в Минске, провел детство в Витебске, попал в детский дом на Украине, был эвакуирован в Сибирь, окончил школу и университет в Вильнюсе, Литературный институт в Москве. Я был успешным переводчиком с литовского, членом Союза советских писателей, имел автомобиль и собственный двухэтажный дом в легендарном «Поселке художников» в Москве. 2 марта 1976 года, мне было тогда 46 лет, я начал новую жизнь — я уехал в Израиль. <…>

Глава третья

Летние каникулы 1937 года мы с пацанами проводили на рампе. Играли в прятки среди вагонов, в лапту, цеплялись за маневровые. Любимой забавой было подкладывать на рельсы какие‑нибудь штучки, чтобы паровоз расплющивал. Монетка становится большая, плоская, а полотно ножовки делается как ножичек. Однажды я положил иголку. Присел у рельсов смотреть. Поехала платформа, прошло первое колесо. Я увидел, что иголка упала на шпалы. Протянул руку, взял ее и положил обратно на рельс. Чудом успел до того, как второе колесо проехало. Когда платформа прошла, оказалось, иголка просто вдавилась в рельс, не подцепишь.

Другой забавой была «поджига». Пацаны брали медную трубку, сбоку пропиливали дырочку, проволокой прикручивали к деревянной рукоятке, плотно забивали внутрь деревянную пробку и вставляли в дырочку головку от спички. Поджигаешь, и бабахает со страшной силой. Мне очень нравилось. «Дай стрельнуть!» — давали. Я был свой. Правда, одна неприятность: мое прозвище. Отец явно не предусмотрел, как будут дразнить мальчика с фамилией Кантон.

Двое моих приятелей, братья, были сыновьями путевого обходчика. Их домик стоял возле маневровой ветки, я часто к ним ходил. Мы любили катать обручи. Берется обруч от бочки, и железным прутом с согнутым на конце крюком гонишь перед собой. Бежишь, катишь. Чем быстрее бежишь, тем лучше катится. Здорово. Один из братьев стал мне мешать. Мы сцепились. «Кантон — гандон!» Я треснул его железным прутом. Он в слезах убежал.

Но вообще пацаны меня звали Хвелисом. «Феликс» у них так звучал. А кличка была Дзюба. Дзюба — клюв по‑белорусски.

Однажды ночью снова пришли с обыском. Опять все перевернули, перетрясли вещи и книжки, потом велели выходить. Комнату опечатали, повели маму вниз. Я по опыту знал, что увезут и меня, пошел тоже. «Нет, — сказал военный, — ты остаешься». — «Как это? Нет. Я с мамой». Поплелся за ними по лестнице. У подъезда ждал грузовик с открытым кузовом. Они сели в кабину, маму посадили между собой. Едва машина тронулась — я сразу уцепился за борт. Увидели, остановились. Один выскочил, оторвал меня, пригрозил. Поехали опять. Я бросился следом и снова вцепился в борт. Они затормозили, нквдшник вышел, схватил меня и держал, пока машина не отъехала на порядочное расстояние. Тогда он меня отпустил и бросился догонять. Но я тоже бегать умею. Побежал — и споткнулся. Улица была немощеная, я упал в грязь, а он тем временем вскочил в кабину, и грузовик умчался.

Я встал. Грязный, зареванный, пошел в тюрьму. Я знал, где находится та тюрьма, куда нас в прошлый раз сажали.

Оказалось, входа нет: ворота — сплошная деревянная стена, постучаться некуда. Потом я увидел где‑то высоко окошко, а в нем солдат. Стал колотить руками и ногами в стену. Солдат сверху заметил. «Чего ты там?» Я говорю: «У меня мама здесь». «Какая мама?» — «Дектор Ида». — «Сейчас узнаю». Исчез. Через некоторое время высовывается: «Нету здесь такой».

Неподалеку от тюрьмы жили наши знакомые, Закржевские. Раньше у них был деревянный домик с садом возле рампы, Закржевский работал на железке машинистом, потом его арестовали, дали срок, и Галина Францевна с двумя детьми и бабушкой переехали как раз в тот район, где стояла тюрьма. У меня не было никого — все родственники мамы и папы жили в Литве. И я пошел к Галине Францевне. Она меня умыла, накормила, пожалела. Вспомнила, как однажды нас всех уже арестовывали, а потом отпустили. Отпустят и на этот раз. Я посидел‑посидел и пошел в свой Винный тупик.

Дверь нашей комнаты была опечатана. Соседка, не Валя, а другая, новая, постелила мне на пол матерчатый половик, дала подушку, и на этом коврике я уснул.

Утром пошел через весь город к маминой подруге Голде Плоткиной. Они были знакомы с тех пор, когда мама только приехала в СССР, работала воспитательницей в еврейском детдоме и училась заочно в педагогическом: Голда тоже училась, в текстильном. Они потом всю жизнь держались вместе: куда одна — туда и другая. Теперь Голда стала главным инженером витебской трикотажной фабрики имени Клары Цеткин. Они с сыном Маратом, моим ровесником, и домработницей Дусей жили в четырехэтажном доме «гостиничного типа». Квадратная комнатка, разделенная пополам, в меньшей половине — кушетка Дуси, в большей — диванчик Марата и кровать самой Голды. Два туалета на этаж и кухня общего пользования.

Я рассказал, что произошло. Голда при всем желании не могла меня взять к себе, некуда было. Она тоже высказала предположение, что маму вскоре отпустят. А папу искать бессмысленно, писать ему не стоит: он не в командировке, он арестован. Голда пообещала, что не оставит меня, просила приходить, и я отправился домой.

Месяца полтора я жил, предоставленный самому себе. Утром соседка делала мне бутерброд, поила чаем, и я на весь день уходил на улицу. Лето — все ребята торчали с утра до вечера на улице. Днем мамы звали детей обедать. Меня тоже кормили. Жалели, а вдобавок я начитанный пацан был, им нравилось говорить со мной.

В жаркие дни ходили на Двину. Плавать я не умел, а любил нырять. Однажды надолго задержался под водой, перевернулся и потерял ориентацию. Попытался выплыть, но оказался еще глубже, испугался, рванулся и потратил последний воздух. Я не захлебнулся, но не мог дышать. Перед глазами пошли круги, показался тоннель — спустя много лет я читал, что люди, пережившие смерть, видели тоннель, — но тут, слава Б‑гу, забрезжил свет, я дернулся из последних сил и высунул голову из воды. Оказалось, я на мелком месте. Просто не там искал спасения: стараясь подняться, греб в глубину.

Через полтора месяца Голда приехала за мной на фабричной эмке и отвезла в детприемник. Туда собирали детей, оставшихся без надзора, осиротевших. Оттуда развозили по детским домам.

В детприемнике оказалось неплохо. Спальни, столовая, большой зал, куда утром нас приводили на зарядку. После завтрака там же разучивали песни‑танцы, скажем «Во саду ли, в огороде», только вместо «девица гуляла» пели «девочка гуляла». Вечером устраивали концерт или лекцию с воспитателем. Был двор для прогулок, детские игрушки — деревянные пирамидки и кубики, а главное, книги, можно было читать вволю. Пацаны, конечно, все друг друга спрашивали, что с родителями, где родители. Я говорил, что сидят.

Как‑то раз я удрал. После зарядки спрятался за портьерой, а когда зал закрыли на ключ, вылез через окно — решеток не было — и побежал в Винный тупик. Я скучал по дому и по ребятам нашим. Скоро туда же прибежал вожатый из детприемника, нашел меня, не ругал, за руку отвел обратно.

Обычно из детприемника переправляли в детдом быстро, но меня держали месяца полтора — вероятно, Голда попросила, надеялась, что мама выйдет. Начался учебный год. В детприемнике школы не было. Однажды мне и еще четверым ребятам велели собираться и передали нас дядьке, который развозил по детдомам. Наверное, много было таких дядек — забирали очередную партию детей и везли. Всех в разные детдома. Почему‑то нельзя было, чтобы в одном детском доме оказалось несколько детей из одного приемника. Не знаю, какой в этом был смысл — чтобы организацию не сколотили, что ли.

Ехали поездом. Все дети смирные, не беспризорники, не блатные. Приехали в Киев, оттуда в Чернигов, там сели на пароход. Здорово. Я впервые ехал на пароходе. У детского дома, куда привезли меня, был замечательный адрес: Черниговская область, Коробской район, пристань Вишенки, хутор Черешенки.

Глава четвертая

От пристани до хутора километра два шли пешком. Я впервые попал на юг, и глазел по сторонам: ждал, что появятся верблюды. Считал, что на юге живут верблюды. Они не появились, но мягкая южнорусская природа, высокие тополя, тихий золотистый закат с цикадами — все это мне понравилось.

Дядька меня сдал и ушел с другими двумя пацанами — остальных мы развезли, а я остался в домике, где находился кабинет директора. В углу горела керосиновая лампа — электричества в детдоме не было. Я смотрел на нее и старался щуриться так, чтобы лучик дотянулся до самого моего глаза.

Директор позвал в кабинет, представился: «Илья Наумович». Что с родителями, спросил, где родители. Я говорю: «Сидят». — «За что?» — «Враги народа».

Что мне было отвечать? К тому времени я был уверен, что их забрали потому, что они враги народа. То есть, мне очень не хотелось в это верить, я до последнего ждал, что маму снова выпустят, но раз не выпустили, — значит, виновата. У меня не укладывалось в голове, что могут взять и посадить ни за что.

«Знаешь, Феликс, когда придешь в отряд, ребята будут спрашивать, — ты не говори, что родители сидят». А как же? Я не понимал, что можно соврать, я прежде не врал. — «Скажи, что умерли». И он у меня камень с души снял. Относительно себя я был уверен, что я не враг народа. А родители, как это мне ни тяжело, оказались врагами. Правда, я уже знал слова товарища Сталина, что сын за отца не отвечает, и черпал в этом поддержку, бодрость духа, присущую советскому человеку, но все же…

Действительно, когда меня привели в отряд, пацаны в спальне первым делом стали спрашивать про родителей. Я сказал: «Умерли». — «От чего?» К такому вопросу я не приготовился. Говорю: «Ну, мама заболела. Заболела и умерла». — «А отец?» — «Отец? Отец от горя скончался». Я не находчив. Но ответ прошел. Больше не спрашивали. Там у всех были мертвые родители. Арестованные только у меня.

Несколько отрядов, каждый в своем двухэтажном домике — внизу общая комната, наверху — спальни, отдельные для мальчиков и девочек, в каждом отряде — свой воспитатель. Нашего звали Григорием Прокоповичем. В его обязанности входило, кроме прочего, читать вслух по вечерам. Усаживались на скамьях вдоль длинного стола в общей комнате, зажигалась керосиновая лампа, и начинались чтения. Был он человек не шибко образованный, чтение ему давалось с трудом. И тут выяснилось, что я читаю. Правда, все было на украинском, но я быстро освоил его, и Григорий Прокопович полностью перепоручил чтение мне, а сам только следил за дисциплиной. Я сидел на одном конце стола, он на другом. Читал я, в обязательно порядке, «Пионерскую правду», а потом всякие рассказики, просто книжки. Очень скоро я практически забыл русский. Разговаривал по‑украински, думал по‑украински. Правда, читал русские книги. Не вслух, сам. Много читал, запоем. В детдоме оказалась отличная библиотека. Заведовала ею милая, добрая женщина.

Возле дома росло большое старое дерево: шелковица, или, как там называли, тутовник. Мы залезали на ветви и ели ягоды, а потом ходили с лиловыми губами и ладошками. По вечерам иногда приезжала киноустановка. Натягивали экран, запускался движок, и мы с восторгом смотрели каких‑нибудь «Веселых ребят».

Время, которое я провел в детдоме, было, возможно, самым счастливым в моей жизни. Дома ко мне всегда относились критически; в детприемнике я понимал, что все знают, что я сын врагов. А здесь не было огорчений. Меня принимали таким, какой я есть, и даже ценили за начитанность. Илья Наумович сумел сделать из казенного учреждения теплый дом. Он был человек очень спокойный, очень доброжелательный и деликатный. Честный и добрый. Хороший человек. Совсем не похож на учителей, каких я знал до и после. Никогда не повышал голоса, никогда не бывал равнодушен, от него веяло доброжелательностью. Мог приласкать, погладить по голове. Знал, как важно поговорить с каждым. Часто заходил к нам просто поговорить, не по делу. И когда заходил, ты ловил каждый его взгляд, хотел заслужить его одобрение, быть достойным уважения, которое он к каждому проявлял.

Писал я грамотно и по‑украински тоже. А с чистописанием не получалось, и мне все время ставили «посредственно» за почерк. Но как‑то раз наша учительница Полина Осиповна заболела, и ее замещала другая. В тот день у меня кончилась тетрадь, я начал новую. Новая учительница не знала, чем с нами заниматься, и решила провести диктант. Новая учительница, новая тетрадь — я постарался писать так хорошо, как только мог. И впервые получил пусть не «отлично» — «видминно», а «добре» — «хорошо». И это меня окрылило. Когда вернулась Полина Осиповна, я не оставлял стараний, и скоро она пересмотрела отношение ко мне как к нерадивому ученику, и я сделался отличником. Мало того: я бросил курить. Курить там было нечего.

Пришла зима. Мы готовили новогодний концерт, мне досталось прочитать стихи по‑украински. «Только не смотри в зал», — предупредила Полина Осиповна. — «Почему?» — «Будешь смотреть — собьешься». Ничего не собьюсь, подумал я, — я эти стихи назубок знаю. Вышел на сцену, начал читать.

У шахтах темных та и вовких

Процуе брат наш, робитник…

Нарочно посмотрел в зал… и все забыл. Постоял молча и ушел под аплодисменты.

Когда замерзла Десна, ходили кататься, и мне все хотелось увидеть рыбок подо льдом. Я лежал животом на санках, а мой лучший друг Юрка катил. Рыбок видно не было. Тогда я занялся другим вопросом. Решил проверить, действительно ли на морозе язык примерзает к железу. Стал трогать кончиком языка раму санок. Но закончить опыт не сумел, потому что в нас врезались другие санки, и я размозжил губу.

Голда знала, куда меня отправили, не теряла из виду, мы переписывались. Однажды Григорий Прокопович говорит: «Зайди в библиотеку, тебя библиотекарша зовет». Я пошел. Она была занята с другими, сказала: «Подожди меня там, за дверью». Потом все вышли, я зашел. Она говорит: «Тебе письмо». Я решил, от Голды. Беру конверт, открываю, смотрю — письмо от мамы. У меня перехватило дыхание и потекли слезы. А библиотекарша, наверное, хотела посмотреть на мою реакцию, поэтому и позвала к себе.

Я был счастлив, я был на седьмом небе. Во‑первых, мама. Во‑вторых, значит, она не враг народа. Мне было хорошо в детдоме, но мамы‑то не было.

Я пошел в отряд и обнаружил, что к чувству счастья примешивается еще одно. Мне неловко перед ребятами. Все без родителей, а у меня мама.

Но никто не удивился тому, что мертвая мама стала писать мне письма.

Юрка спросил: «Ты кого больше любишь — маму или Сталина?» Я растерялся. В душе, конечно, я больше любил маму, но сказать, что свою личную маму я люблю больше, чем нашего товарища Сталина… И я солгал во второй раз в жизни. Я сказал: «Одинаково». Это была неправда, маму я любил больше. Но и сказать, что Сталина больше, у меня тоже язык не повернулся. Потом я много лгал: учителям, родителям, женщинам.

Мало кто сейчас знает и помнит, в 1938 году, когда сняли наркома внутренних дела Ежова, случилась недолгая «оттепель». Пришел Берия, и тех, кто находился под следствием — а таких были десятки тысяч, — отпустили. В том числе мою маму. Ее продержали в тюрьме так долго, девять месяцев, а не выслали в лагерь, потому что мама симулировала потерю памяти. Эту тактику она освоила еще в литовской тюрьме. Ей приводили знакомых на очную ставку, она говорила: «Не знаю этого человека. Не помню такого». Задавали вопросы — отвечала: «Не помню». Следователи понимали, что она морочит им голову, и показывали маму молодым курсантам: вот смотрите, какая хитрая шпионка, изображает потерю памяти. Сделали из нее учебное пособие для начинающих палачей. Игрались с ней. И заигрались — пришлось маму выпустить. А те курсанты арестовали следователей и заняли их место. Маме выплатили зарплату за два месяца и дали путевку в Кисловодск. Она бросилась к Голде, узнала, где я, и приехала за мной в Черешенки.

Расставаясь с Ильей Наумовичем и ребятами, я почему‑то считал, что мы еще увидимся. Что расставание не навсегда. Может, такая защитная реакция. Ведь на самом деле мне было неловко, что я уезжаю, а они остаются.

Прошла жизнь, и уже в новом веке, когда появился интернет, я стал искать упоминания о детском доме в Черешенках. Оказалось, существует группа бывших питомцев, которые написали воспоминания о доме и об Илье Наумовиче. В войну, когда подходили немцы, он вывез детей в тыл, после войны они снова вернулись туда. Бывшие воспитанники вспоминали об Илье Наумовиче с любовью и признательностью. Я узнал, что наша милая библиотекарша была его женой. Что его фамилия Темес. И что детский дом в Черешенках был для детей репрессированных. Все там врали, что их родители умерли. Еще я узнал, что в 1976 году, когда я уехал из Советского Союза, Илья Наумович был жив, и значит, я мог найти его, повстречаться, обнять. Но тогда мне это не приходило в голову. <…>

Глава шестнадцатая

Станция Зима стоит на Транссибирской магистрали. Это две пары рельсов: туда и оттуда. Поздней весной между рельсов вырастала высокая трава, ее надо было полоть. Кому полоть в войну? Послали школьников. Командовал нами пожилой дядька, сцепщик. Определил каждому участок метров по сто между путевыми столбами, и мы приступили.

Полоть на корточках — ноги болят. Нагибаться — спина. Поэтому я стал на колени и, продвигаясь таким образом, драл траву. Подошел сцепщик, посмотрел, потом спросил: «Еврей?» От удивления я перестал полоть и говорю: «Еврей». Он кивнул. Я спросил: «Откуда вы знаете?» Он ответил: «А евреи всегда на колени становятся».

Сейчас, вспоминая его слова, я думаю: может, он имел в виду изобретательность евреев? Что, мол, я догадался, как облегчить работу. Но тогда я вспыхнул от унижения. Мы все знали слова пламенной испанской антифашистки Долорес Ибаррури «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», и я вовсе не предположил, что сцепщик меня хвалит. Я был уверен, что он говорит унизительную вещь. И самое унизительное в ней было вот что. Я знал, что я еврей, и относился к этому как к незначительному обстоятельству. Вроде того, что я брюнет или что называюсь Феликсом. Это от меня не зависит и ничего не определяет. Но тут меня ужаснула мысль: а вдруг определяет? Вдруг есть какие‑то родовые свойства — типа носа, доставшегося от предков, — которые склоняют меня к тому, чтобы жить на коленях?

Я ничего не ответил сцепщику, но с той поры понял, что должен внимательно следить за собой. Должен стараться быть лучше, а не просто жить. Иначе правда станешь евреем.

Ребята в Зиме были отличные, и, сам того не понимая, я многое перенимал от них. Они были самостоятельными, независимыми и, что очень мне нравилось, прямыми. Никакого лицемерия или уклончивости. Среди них существовала круговая порука, что тоже мне нравилось. Как бы это пояснить? Много позже, когда я учился в университете, был у нас профессор, которого студенты ни в грош не ставили. На его лекциях болтали, отпускали громкие замечания. Он не обращал внимания или терпел, и все нам сходило с рук. Но как‑то раз один парень сказал что‑то особенно хамское. И вдруг профессор прервал лекцию и спросил: «Кто это сказал?» Все молчат. «Если тот, кто это сказал, не признается, вы все не будете допущены к экзамену». Молчание, тишина. И вдруг чей‑то голос: «Ну, Ромка, кончай, ну что тебе не признаться, что это сделал ты». Вот. В Зиме такая история была бы невозможна. Никогда бы, ни при каких обстоятельствах пацаны не заложили бы своего. Левка Данильченко, Юка Моргач, именно Юка, дружки мои. Дрюков Юрка был очень талантливый, все время рисовал. Когда родители были на работе, он приходил к нам домой, драпировал меня всяким барахлом, я позировал, а он писал картины на темы из Священного писания. Тогда я даже не задумывался, откуда у него в голове эти сюжеты. У подружки одной нашей зиминской было необычное имя — Эликанида. Но мы звали ее Елкой, и я тоже не задумывался — мало ли. Сибирь. В школе работали две училки — сестры Цыпленковы, биологичка и географичка. Как‑то раз пришли к нам домой, о чем‑то поговорили с родителями, а потом увели папу с собой. Когда он вернулся, рассказывал, что отец Цыпленковых узнал, что папа — еврей, учившийся в хедере, и хотел, чтобы папа прочитал ему что‑то из книги на древнееврейском. Все это меня не интересовало, но осталось в памяти.

Спустя десятилетия, уже в Израиле, я рассказывал знакомому, главному редактору «Еврейской энциклопедии», что в годы войны жил на станции Зима. «В Зиме? А ты знаешь, что это еврейский город?» — «Как еврейский?» И я узнал, что Зима была основана или, во всяком случае, вскоре после основания заселена герами — неевреями, принявшими иудаизм. Были они по происхождению украинцами, выселенными в Сибирь. Вот почему Юрка Дрюков так знал Священное писание. Вот куда водили сестры Цыпленковы отца: составить миньян, десятку, минимальное количество еврейских мужчин, нужное, чтобы молиться вместе. Все эти пацаны, которые меня дразнили, все эти Юрченки, Данильченки и Стрельченки, — они сами жидами были. Только они благоразумно помалкивали, а я… раскололся.

Юрий Каннер, президент Российского еврейского конгресса

echo.msk.ru – Радиостанция “Эхо Москвы”

Не могу читать Фейсбук. Слезы сглатываю. Оплакиваем Феликса Дектора. У него было много друзей – и в Израиле, и в Литве, и в Москве, где он жил последние двадцать с лишним лет, лишь наезжая в Иерусалим. И для многих из них он стал ориентиром и поводырем. Я в их числе. Каждая встреча с Феликсом, каждая беседа с ним была приобщением к высшим сферам, приподнимала над обыденностью.

Ему не нужны были ни звания, ни должности, ни какой-либо официальный статус. Он начинал говорить – своим обманчиво вкрадчивым голосом, с улыбкой – то ли застенчивой, то ли насмешливой, и всякий понимал, с кем имеет дело. От него веяло культурой – в том исконном значении слова, которое теперь почти не используется – слишком мало, к кому и к чему его можно относить.

Не случайно его самиздатовский журнал, который сделал Феликса Дектора, чрезвычайно успешного советского литератора и редактора с высокими гонорарами и особняком в центре Москвы, отщепенцем-диссидентом и вражеским элементом, так и назывался — «Тарбут», то есть «Культура». И пришлось продолжать это издание на более подходящей для еврейской культуры почве – в Иерусалиме. Феликс оказался в Израиле в середине 70-х, когда там было совсем не до русско-еврейской культуры. Вот он ее и стал лелеять и взращивать, основав русское издательство, что являлось такой же дерзостью, как выпускать еврейский журнал в Москве.

Символично название и другого знаменитого проекта Дектора – общество и одноименный альманах «Ковчег», который он основал в Москве и распространил на Иерусалим. Ему нравилось быть таким Ноем – собирать людей, направлять их и приводить в какие-то дали и выси, куда они сами, может быть, и не добрались.

В сущности, всю жизнь он именно этим и занимался. И когда в застойном СССР, блистательно переведя и не менее блистательно издав романы Ицхокаса Мераса, открыл советским читателям, советским евреям в особенности, мучительную правду о Холокосте. И когда возделывал основанный им оазис русской еврейской культуры в Иерусалиме. И потом в Москве…

Лично мне именно Феликс открыл Жаботинского. То есть я, конечно, знал, кто это такой. Но то было такое знание, как если время от времени проезжать мимо Третьяковки и ни разу не заходить внутрь. Рискну предположить, что у большинства из нас еще несколько лет назад представления о Жаботинском были именно такие. И Феликс это знал. Именно потому он, будучи уже очень немолодым человеком, поставил перед собой цель издать по-русски всего Жаботинского. Всего! Над ним подтрунивали – Сизифов труд. А он взялся – и продвинулся к своей цели очень далеко. Но сегодня Жаботинского знают не только как политика – основателя ревизионистского направления в сионизме (у власти в Израиле почти бессменно в течение 40 лет – его последователи), но и выдающегося русского писателя и публициста.

Он не успел довести свой труд до конца. Не хватало, как всегда, денег – никто не думал, что не хватит времени. Все мы, конечно, знали о его возрасте, но никогда не называли его преклонным. К Феликсу это просто не могло относиться. И то, что его не стало, кажется вопиющей несправедливостью, не смотря на возраст, не смотря на то, что надо говорить в таких случаях – Барух даян эмет, то есть соглашаться с решением Того, кто судит. Пока смириться не могу.