Министр иностранных дел Литвы Габриэлюс Ландсбергис, председатель Еврейской общины (литваков) Литвы Фаина Куклянски и парламентарий Даля Асанавичюте посетили сегодня строящийся в Шядуве музей «Исчезнувший штетл», который с помощью новейших технологий будет рассказывать об истории, культуре, традиция литвакского местечка. Инициаторы уникального проекта – Мемориальный фонд евреев Шядувы.

«Будущий музей позволит и нам, и всему миру лучше узнать чрезвычайно богатую историю и наследие литовских евреев», – сказал министр.

Глава внешнеполитического ведомства также почтил память жертв Холокоста.

Хорошая новость: после карантина вновь открылось кафе Еврейской общины (литваков) Литвы “Beigelių krautuvėlė” – “Лавка бейгелей”.

«На протяжении всего карантина мы занимались ремонтом, создавали уют. Были открыты лишь пару дней на время основных еврейских праздников, чтобы предложить членам нашей общины традиционные еврейские блюда, и чтобы им было легче подготовиться к праздникам», – сказала председатель Еврейской общины (литваков) Литвы Фаина Куклянски.

За время карантина кафе “Beigelių krautuvėlė” (Лавка бейгелей) было полностью отремонтировано, появился еще один зал, площадь кухни увеличена в три раза. В обновленном пространстве можно будет не только отведать блюда традиционной литвакской кухни, но и принять участие в вечерах живой музыки, презентациях книг и даже провести частную вечеринку или праздник, как только появится такая возможность.

«Мы обновили интерьер кафе, так как хотим привлечь как можно больше нашей молодёжи», – отметила Ф. Куклянски.

Помимо интерьера, обновлено и меню кафе: вильнюсцам и гостям столицы будет предложено традиционное шаббатнее блюдо “Чолнт” (или “чулнт“, а у сефардов – хаимн) – блюдо из мяса, овощей, крупы и фасоли, больше внимания уделяется приготовлению кофе. По-прежнему можно приобрести бейгели с разными начинками, кексы, пироги, а по пятницам – халу.

Жители и гости литовской столицы могут отправиться в виртуальный и познавательный тур, создателей которого – Государственный музей еврейской истории им. Виленского Гаона, агентство творчества и дизайна „EZCO“ и художника Ромуалдаса Инчираускаса, вдохновила история жизни известного художника-литвака Самуэля Бака.

Маршрут «По пути Самуэля Бака» пролегает по четырем местам: ул. Вильняус, где находился дом родителей С. Бака, сквер С. Монюшки, ул. Арклю и Музей С. Бака на ул. Наугардуко (Центр Толерантности Государственного еврейского музея), которые отмечены малой пластикой Р. Инчираускаса и специальным QR-кодом. Отсканировав код, можно узнать связанную с этим местом историю.

На фото: художник, проф. Р. Инчираускас

Самуэль Бак родился 12 августа 1933 года в Вильно в образованной культурной семье среднего достатка. 24 июня 1941 года нацисты оккупировали Вильно и приказали евреям надеть желтую еврейскую звезду. Восьмилетний Бак смастерил эти отличительные знаки для себя, своих родителей и всей большой семьи.

6 сентября началась депортация евреев в гетто Вильно. Отец Самуэля был отправлен в лагерь принудительных работ, а самому мальчику и его матери удалось бежать из гетто и спрятаться в доме Янины Рушкевич, сестры его деда, которая в юности приняла христианство. Янина нашла убежище для беженцев в монастыре бенедектинцев, где монахиня Мария Микульска взяла талантливого ребенка под свое покровительство и даже нашла краски и бумагу, чтобы он мог продолжить рисовать.

Когда нацисты стали подозревать бенедектинцев в связи с Советами, они установили в монастыре военный надзор. Семья Бак была вынуждена снова вернуться в гетто.

На фото: С. Бак и А. Суцкевер

В марте 1943 года поэты Авром Суцкевер и Шмерке Качергинский пригласили девятилетнего Бака принять участие в выставке, организованной в гетто. В том же году, чувствуя, что приближается конец, поэты решили передать Баку на хранение книгу Пинкас Хакеилот – список еврейской общины города. Бумага в то время была большой редкостью и белые страницы книги манили юного художника. В течение следующих двух лет Самуэль рисовал на полях и пустых страницах Пинкас Хакеилот.

Отец Бака был отправлен в лагерь принудительных работ. Самуэль и его мама попали в лагерь позже, после ликвидации гетто 24 сентября.

27 марта 1944 года в лагере состоялась детская акция – было уничтожено 250 детей. Мать Бака бежала, воспользовавшись неразберихой. Сам Самуэль прятался под кроватью в одном из бараков. Несколькими днями позже отец вынес его из лагеря в мешке с опилками. За пределами лагеря он передал его женщине: заранее условились, что в руках ее будет шарф матери Самуэля. Это была горничная Янины Рушкевич, которая послала ее привести ребенка. Самуэль и его мама снова были вынуждены искать себе убежище. Опять им пришлось проделать путь до монастыря бенедектинцев, где они скрывались 11 месяцев до освобождения.

За десять дней до освобождения Вильно, 2-3 июля, заключенные концлагеря, в их числе и отец художника, были согнаны все вместе и расстреляны в Понарах.

После освобождения Бак брал уроки рисования у проф. Серафиновича. Имевшая до войны польское гражданство, семья имела право вернуться в Польшу. Так они попали в Лодзь, где будущий художник учился у проф. Рихтарского.

После короткого пребывания в Берлине в 1945 году Самуэль и его мать прибыли в лагерь для перемещенных лиц в Ландсберге. Здесь они встретились с работавшем в лагерной администрации Натаном Марковским, также пережившим Холокост. Впоследствии он стал приемным отцом мальчика.

На фото: С. Бак с мамой и отчимом

Вскоре Бака отправили в Мюнхен учиться у проф. Блохерера. Он стал завсегдатаем городских музеев и хорошо изучил германский экспрессионизм.

В 1947 году Давид Бен-Гурион посетил Бад Райхенхаль, где в его честь была организована выставка работ талантливого еврейского мальчика Самуэля Бака. О работах Бака пишут в еврейских газетах – на иврите «Давар Хашавуа» и на идиш «Форветс» в Нью-Йорке.

В возрасте 15 лет в 1948 году Самуэль прибывает в Израиль на корабле «Пан Йорк». Вместе с собой он привозит много своих работ, созданных в лагере для перемещенных лиц в Ландсберге. В 1952 году накануне службы в армии он учится в Академии искусств им. Бецалеля. С 1953 по1956 гг С. Бак служил в израильской армии. В 1955 году Петер Фрай, один из самых известных в Израиле театральных деятелей, предлагает Баку работать над театральными декорациями и костюмами.

В 1956 году приезжает в Париж и поступает в Национальную высшую школу изящных искусств (Ecole Nationale des Beaux-Arts).

В 1959 году Бак переезжает в Рим. Летом выставляет свои работы в галерее Роберта Шнайдера в Риме и в Международном центре Карнеги в Питтсбурге. В 1964 году представляет свои работы на Венецианской биеннале. 1966-1974гг. живет в Израиле.1974-1977гг. живет и работает в Нью-Йорке. 1977-1980гг. живет и работает в Израиле.1980-1984гг. живет и работает в Париже. 1984-1993гг. живет и работает в Лозанне, Швейцария. В 1993 году поселяется в Бостоне и выставляется в галерее Пакера.

Лишь в 2001 году Бак впервые после войны посещает Вильно и потом еще несколько раз возвращается в родной город.

Многие произведения Самуэля Бака хранятся в знаменитых галереях и музеях США и Европы.

С. Бак – почетный гражданин Вильнюса, награжден Рыцарским крестом ордена «За заслуги перед Литвой».

(По материалам Государственного еврейского музея им. Виленского Гаона и музея Яд-Вашем)

Американский певец и актер еврейского происхождения Мэнди Патинкин никогда не думал, что его родственники погибли во время Холокоста. Команда документального сериала «Finding Your Roots» (он выходит на американском канале PBS), рассказывающего о поиске генеалогических корней знаменитостей,  доказала, что Патинкин ошибался.

Благодаря исследованиям создателей сериала Мэнди Патинкин узнал, что у него была семья в городе Браньске на северо-востоке Польши, которая погибла в нацистском лагере смерти Треблинка.

Когда Патинкин стал зачитывать описание того, как его родственников вместе с тысячами других евреев из Бранська сожгли в крематории в Треблинке, он расплакался.

По словам Патинкина, ранее он всегда говорил, давая интервью, что не имеет прямого отношения к жертвам Холокоста.

«У меня нет слов», – сказал расчувствовавшийся актер.

На вопрос ведущего, как мог случиться Холокост, Мэнди Патинкин ответил: «Я никогда не мог этого понять».

Мэнди Патинкин родился в Чикаго в еврейской семье. Отец Лестер Патинкин работал на фабрике металлических изделий, мать вела кулинарные программы на телевидении. Патинкин получил известность на Бродвее, где работает и в настоящее время. В 1980 году он получил премию «Тони» как лучший актёр мюзикла за роль Че в мюзикле «Эвита». На эту премию он также номинировался в 1984 и 2000 годах.

В кино Патинкин известен своей ролью в фильме «Рэгтайм» Милоша Формана. За ней последовала роль Джулиуса Розенберга, казнённого вместе со своей женой в 1953 году за передачу секретов атомной бомбы Советскому Союзу, в фильме режиссёра Сидни Люмета «Дэниел». Затем Мэнди Патинкин получил главную роль в дебютном фильме Барбры Стрейзанд «Йентл».

С 2011 года занят в одной из ключевых ролей в телесериале канала Showtime «Родина», воплощая образ авторитетного сотрудника ЦРУ Соула Беренсона. После объявления номинаций на премию «Эмми» в июле 2012 года ведущие телекритики выразили недоумение по поводу отсутствия Патинкина в списке номинированных актёров. За второй сезон телесериала Патинкин был в третий раз в своей карьере выдвинут на премию «Золотой глобус», а также номинировался на «Эмми».

М. Патинкин известен также исполнением народных и современных еврейских песен на идише. 

Дорогие друзья, предлагаем вашему вниманию запись Еврейской радиопередачи канала “Классика” LRT, которая была посвящена памяти Милана Херсонского.

https://www.lrt.lt/mediateka/irasas/2000149095/santara-laida-apie-lietuvos-zydus

1 апреля Греция стала председательствовать в Международном альянсе памяти жертв Холокоста (IHRA).

Первый срок Греции на посту главы IHRA имеет «особое значение», – отмечает МИД этой страны, оно будет посвящено образованию о Холокосте.

Антисемитизм остается проблемой в Греции, еврейская община которой была почти полностью уничтожена во время Холокоста.

Греция с 2005 года является полноправным членом Международного альянса за память жертв Холокоста и, согласно Стокгольмской декларации, взяла на себя ответственность за сохранение коллективной памяти переживших Холокост.

Международный альянс памяти о Холокосте (IHRA) — это межправительственная организация, занимающаяся пропагандой просвещения, исследований и памяти о Холокосте. В настоящее время в его состав входят 34 страны-члена.

Дорит Голендер, https://www.vesty.co.il/

Имя Дорит Голендер известно каждому репатрианту в Израиле. Легендарный руководитель радиостанции РЭКА, экс-посол Израиля в Москве, а ныне вице-президент фонда “Генезис” имеет еще одну запись в своей биографии. Она – литовская еврейка, и сегодня решила объяснить значение слова “литвак”

Я – литовская еврейка. Это, разумеется, не единственная категория, к которой я себя причисляю. Я израильтянка, я русскоязычная еврейка, я часть общины выходцев из бывшего СССР. Все это – вехи моего жизненного пути, все это – моя личная история и те события, воспоминания и переживания, которые сформировали меня такой, какова я есть. И все же, задавая себе вопросы – где мои истоки? откуда я иду? какой остров в океане, называемом “еврейство”, действительно МОЙ? – я нахожу только один ответ. Я – “литвачка”, типичная представительница “шейвет литвакес” (на идише – общины литваков).

Что же это такое “литвак”? Известный израильский поэт Йорам Тахарлев, гордый сын родителей-литваков, определил в своем стихотворении “Элита” общие качества общины, в течение семи веков сделавшей этот небольшой угол Прибалтики своим домом. По Тахарлеву, настоящий литвак обладает “а гезунтн коп” (на идише – здоровой головой), является реалистом, мыслит логически, имеет характер серьезный и сдержанный, скромный и трудолюбивый, сострадающий и милосердный, с чувством юмора. Это, конечно, в идеале, хотя на практике очень многое из того, что литовская община внесла в сокровищницу еврейского наследия, действительно можно объяснить этим “литовским характером” (нусах Лите).

Именно этот характер создал знаменитые литовские йешивы и учение “Мусар” (на иврите – этика, мораль) в иудаизме, школы “Тарбут” (на иврите – культура) и молодежные движения, огромный клад религиозной и светской литературы. Этим же характером можно, на мой взгляд, объяснить, почему хасидизм, столь популярный южнее, не прижился в Литве и почему нашим идеалом еврейской духовности был и остается Виленский Гаон Элиягу бен Шломо Залман, 300-летие со дня рождения которого отмечали и Израиль, и Литва.

Везде, где появлялись литваки, они несли с собой свой “а гезунтн коп”, и поэтому, наверное, никого не удивит, что к нашей общине принадлежат великий русско-американский скрипач Я. Хейфец и дважды герой СССР Я. Смушкевич, адмирал – командующий американским авианосцем и легендарный генерал спецназа США, создатель языка эсперанто и около 12 нобелевских лауреатов. И даже создательница легендарного советского хореографического ансамбля “Березка” – дочь еврейской писательницы А. Бруштейн и внучка министра по еврейским делам Литовской республики.

Писатель Григорий Канович, книги которого – художественная летопись литовского еврейства, объясняя, почему он столь долго работал “в стол”, зная, что шансов на публикацию этих книг в советской печати нет, пишет: “Бог меня надоумил продолжать начатую работу с упорством чистокровного литвака, вошедшим в идишское выражение “а цейлем коп” (что-то вроде известной своим упорством “железной головы”)”.

Да, упорство, которое со стороны может иногда показаться упрямством, — это действительно наша черта. Я сама готова первой признать, что всем, чего достигла в своей жизни, я обязана этому упорству, этому нежеланию отступать, даже если кажется, что ты зря бьешься головой о стену.

Ну, с такими качествами характера было бы странно, если бы литовские евреи не внесли свой вклад в дело сионизма – какая еще идеология так нуждалась в людях, готовых биться головой о стену?! Идейный отец Еврейского национального фонда и Еврейского ун-та в Иерусалиме, второй президент Всемирной сионистской организации и автор бело-голубого флага будущего еврейского государства, синагога “Хурва” (в 1864, после первого разрушения в 1720 г.) и художественная академия “Бецалель”, главный основатель Тель-Авива, три президента и три премьер-министра, глава Банка Израиля и председатель Верховного суда, создатель организации и автор гимна узников Сиона в Израиле… А еще – знаменитые имена: А. Оз, Н. Шемер, Л. Голдберг, Н. Лифшицайте, Йони Нетаниягу, М. Плисецкая.

…Быть литваком сегодня — это нести не только гордость за своих прославленных собратьев и не только память языка, традиций, кухни и дома, где ты родился, но и вечную заповедь памяти невосполнимых жертв. К сожалению, 95% евреев Литвы были убиты нацистами и их пособниками – больше, чем в любой другой стране, по которой прошла жуткая машина Холокоста. То, что мы живы сегодня, то, что мы продолжаем нашу многовековую традицию, это само по себе и чудо, и свидетельство того самого нашего упорства.

4500 литваков воевали в 16-й литовской дивизии (1700 погибли), подпольные боевые организации в гетто и еврейские партизанские отряды отважно боролись с нацистами. Когда в послесталинские времена из тлеющих углей еврейского самосознания в СССР вновь начало разгораться пламя, литовские евреи одними из первых поднялись на борьбу за свое право быть евреями и воссоединиться со своим народом в своем государстве. Литваки создали первые ансамбли еврейской самодеятельности в СССР, а затем и ансамбль “Анахну Кан” в Израиле.

“Ну что знает израильтянин о своих корнях?” – полушутя, полусерьезно спрашивал Йорам Тахарлев в той же поэме “Элита”. С тех пор мы повзрослели как народ, и сегодня память о своих корнях не воспринимается как “галутный синдром”. Мы – евреи и мы – израильтяне, мы – едины, и корни, память, наследие каждого из нас обогащают нас всех, делают нашу общую историю – и мозаику наших сегодняшних ценностей – гораздо более полной и яркой. Я верю, что в этой мозаике и сегодня есть место для дальнейшего вклада литваков – моих упорных, упрямых, деловых братьев и сестер, полных веры в наш Иерусалим и в наш народ и любви к ним.

Автор – дипломат и общественный деятель, вице-президент фонда “Генезис” по развитию внешних связей, посол Израиля в России (2010-2015 гг.), многолетний руководитель радиостанции РЭКА – израильского государственного радио на русском языке

 

Общим соглашением Министерства культуры, главами Вильнюсской библиотеки им. А. Мицкевича, Национальной библиотеки им. М. Мажвидаса и Вильнюсской еврейской публичной библиотеки были решено с 1 января 2022 г. передать последнюю в ведение Литовской Национальной библиотеки в качестве отдельного подразделения.

Правовым актом установлен порядок передачи книжного, визуального и документного фондов библиотеки и ее здания на пр. Гедиминаса, 24 – 9, в Вильнюсе Национальной библиотеке. Свою деятельность Еврейская библиотека будет продолжать в этом здании в качестве отдельного подразделения Национальной библиотеки. Здесь будут проводиться выставки, встречи и другие культурно-просветительские мероприятия.

В настоящее время в Литовской Национальной библиотеке им. М. Мажвидаса действует Исследовательский центр иудаики, который занимается научными исследованиями, сохранением и представлением широкой общественности культурного и научного наследия евреев Литвы.

Совместная деятельность Исследовательского центра иудаики и Еврейской библиотеки будет способствовать более эффективной популяризации еврейской литературы, развивать межкультурное сотрудничество вильнюсских общин.

Кроме того, это решение позволит Еврейской библиотеке использовать технологическую, методическую и административную инфраструктуру Национальной библиотеки.

Историк Арунас Бубнис назначен новым директором Центра исследований геноцида и сопротивления жителей Литвы.
А. Бубнис сказал, намерен восстановить подорванную репутацию Центра в Литве и в мире. Он также отметил, что постарается “развеять и опровергнуть искусственно созданное противостояние ученых центра с общественными организациями, восстановить атмосферу доверия и деловое сотрудничество с организациями политзаключенных, ссыльных, партизан, пострадавших от оккупационных режимов”.

Напомним, некоторое время назад Сейм Литвы уволил с должности главу Центра Адаса Якубаускаса. Решение уволить Якубаускаса правление парламента приняло после проверки, проведенной специальной рабочей группой. В заключении группы говорится, что А. Якубаускасу не удается обеспечить слаженную работу учреждения, возникает противостояние, а публичное обсуждение ситуации в Центре подрывает деловую репутацию учреждения. А. Якубаускас назвал увольнение необоснованным и политически мотивированным.

А. Бубнис работает в Центре с 2009 года, до настоящего времени руководил Департаментом исследований.

Впрочем, кандидатуру Бубниса некоторые представители зарубежных еврейских организаций, ученые считают противоречивой: на протяжение многих лет историк участвовал в прославлении восстания 23 июня 1941 года, ставшего началом Холокоста в Литве.

19 апреля в Варшаве отмечают 78-ю годовщину восстания в Варшавском гетто. В память о восстании в полдень над Варшавой раздалась сирена. В ходе мемориальной церемонии цветы к Памятнику героям гетто возложил президент Польши Анджей Дуда. Глава польского государства подчеркнул, что евреи, отдавшие свои жизни во время восстания, «боролись за честь, демонстрируя свое мужество и готовность умереть стоя, а не на коленях», сообщает «Польское радио». Главный раввин Польши Михаэль Шудрих добавил, что повстанцы Варшавского гетто боролись за достоинство и главные человеческие ценности.

Восстание в Варшавском гетто началось 19 апреля 1943 года и продолжалось 28 дней. В охваченной войной Европе это было самое большое гетто. В марте 1941 года, когда сюда были выселены десятки тысяч евреев, численность его населения достигла своего максимума – 460 тыс. человек. Люди тысячами умирали от голода и болезней. Летом 1942 года началась акция по ликвидации гетто, узников эшелонами вывозили в лагеря смерти. К восстанию в апреле 1943 года на его территории оставалось не более 60 тыс. человек. 16 мая 1943 года, после подавления восстания, нацисты сровняли гетто с землей и распределили выживших по концлагерям.

Управление ФСБ России по Калининградской области рассекретило и передало в областной архив к 75-летию со дня образования области документы о зверствах нацистов в Восточной Пруссии, сообщает РИА «Новости».

Среди документов есть те, где упоминается уничтожение евреев. В спецсообщении, составленном уполномоченным Наркомата внутренних дел СССР по 43-й армии полковником Исааком Иофисом на имя уполномоченного НКВД по 1-му Прибалтийскому фронту, комиссара госбезопасности Ивана Ткаченко, рассказывается о массовых расстрелах узников. Как сообщал Иофис, 15 февраля 1945 года недалеко от местечка Куменен в Восточной Пруссии в лесном овраге нашли свыше сотни зверски замученных мирных граждан – русских, евреев, французов, румын, причем большинство убитых составляли женщины от 18 до 35 лет. В карманах некоторых убитых лежала скудная пища – мелкие клубни картофеля, овес, зерна пшеницы, а к поясам были привязаны кружки, чашки, деревянные ложки. Как установила специальная комиссия, это были узники концлагеря. Выяснилось, что всех их нацисты расстреляли «при поспешном отступлении немцев под натиском Красной Армии».

Еще один документ — смертный приговор Верховного суда Литовской ССР, вынесенный в 1958 году литовцу Миколасу Галишанскису, участвовавшему в массовых казнях евреев, где цитируются показания свидетелей. В частности, свидетель Витаутас Андрюшка показал, что Галишанскис лично участвовал в расстреле евреев, в том числе женщин и детей, в лесу Жельвяй под городом Шяуляй. Убитых сбрасывали в заранее вырытую большую яму. Как вспоминал Андрюшка, «огромная яма, длиной примерно 20-25 метров, была заполнена трупами и так небрежно засыпана землей, что во многих местах сквозь земельный покров проступали кровавые пятна».

Ариэль Бульштейн, Израиль

Рафаэль Райхлин родился в начале 20-го века в Вильно, а в 1930-е осуществил свою мечту: репатриировался в Эрец-Исраэль и стал кибуцником в Дгании, что возле Кинерета, чтобы своими руками превращать бывшую безжизненную пустошь в цветущий край и создавать еврейское государство. Даже фамилию сменил с галутной на ивритскую, полную символизма Бен-Ами (“сын моего народа”). Никакой работы не чурался, если кибуцу нужен был тракторист – садился за руль трактора, нужно было собирать помидоры – шел в поле.

В 1939 женился, в 1940 у него родился сын Элиша, а в 1941, когда британцы стали звать евреев Эрец-Исраэль вступать в Еврейскую бригаду британской армии, чтобы воевать с нацистами, потребовал взять и его. Квота добровольцев от кибуцев уже была заполнена, но Рафаэль настоял: он не мог остаться в стороне в то время, как евреев убивали в Европе.

Домой в кибуц Рафаэль вернулся только в 1946. После боев в Ливии и Европе и после долгожданной победы он еще на год задержался в Голландии, чтобы помочь евреям-беженцам, пережившим Катастрофу, найти способ пробраться в Эрец-Исраэль. Тут бы ему и жить мирной жизнью, тем более что черех год после возвращения семья выросла – родилась дочь.

Но сразу после объявления о создании еврейского государства арабский мир со всех сторон нападает на Израиль. На кибуц Рафаэля наступает сирийская армия, и он с остальными мужчинами, пока женщин и детей (в числе которых маленький мальчик и крошечная девочка, его сын и дочь) под обстрелом вывозят в Хайфу, готовится к обороне.

20 мая 1948 года Рафаэль принимает свой последний бой. Сирийские танки и бронетранспортеры удается остановить у ворот Дгании, наступление сирийцев захлебывается, и еще через день им приходится отступить и навсегда забыть о плане захвата Галилеи, но во время рещающего боя вражеский снаряд попадает прямо в позицию Рафаэль, и он погибает.

Элиша и его сестра вырастут без отца, но с пониманием того, что независимость Израиль надо отстаивать любой ценой, даже кровью. Он отслужит в армии командиром танка, а потом, как и отец, вернется в родной кибуц, чтобы создать семью, роджить сына, водить трактор, собирать помидоры и выращивать рыбу.

В мае 1967 над Израилем вновь нависает опасность уничтожения – Египет и Сирия готовятся стереть еврейское государство с карты мира. Элишу к этому времени комиссовали с резервистской службы из-за плохого здоровья, но он, точно как Рафаэль когда-то, не может остаться в стороне и требует взять его в армию в качестве добровольца. Требует и требует, пока не добивается своего.

6 июня 1967 командир танка Элиша Бен-Ами принимает свой последний бой в долине Дотан в Самарии. Иорданцы подбивают его танк, и тот застревает в канаве. Под плотным огнем врага Элиша эвакуирует из танка своих солдат, снимает с него пулемет, чтобы продолжить отстреливаться. В ходе боя он даже берет в плен нескольких иорданских военных, а потом погибает от огня иорданцев. И без отца вновь остаются в Дгании маленький мальчик и крошечная девочка, сын и дочь Элиши.

Так они и лежат теперь в одном ряду кладбища Дгании. Рафаэль Бен-Ами и Элиша Бен-Ами. Отец и сын, которые не могли оставаться в стороне.

Спикер Сейма Виктория Чмилите-Нильсен представила депутатам кандидатуру историка Арунаса Бубниса на пост главы Центра исследования геноцида и сопротивления жителей Литвы. Если Сейм одобрит Бубниса, он заменит уволенного с этой должности Адаса Якубаускаса.

Бубнис заявил, что в случае его назначения на этот пост, он будет стремиться восстановить престиж научно-исследовательского учреждения: “Если я буду назначен генеральным директором Центра, то буду стараться, чтобы наше учреждение не только восстановило подорванный в последнее время престиж, но и трансформировалось, росло, стало авторитетным в глазах литовского общества, зарубежных коллег и партнеров”, – сказал А. Бубнис в четверг в Cейме.

Историк работает в центре с 2009 года, сейчас он возглавляет “Департамент исследований”.

Представители некоторых оппозиционных фракций обвиняют кандидата в том, что он якобы способствовал увольнению бывшего руководителя Центра.

Основные направления научной деятельности Арунаса Бубниса – антигитлеровское сопротивление в 1941-1944 г.г в Литве, польское подполье во время Второй мировой войны в Литве, Холокост в Литве.

Один из двенадцати Героев Израиля, Зерубавель Горовиц родился в местечке Жежмаряй  в 40 километрах от Каунаса, тогдашней столицы Литвы. Его отца, Шмуэля Халеви-Горовица, жители местечка знали как учителя еврейской школы и человека, обладавшего глубокими познаниями в Танахе и древнееврейском языке. Еврейская ученость Горовица соседствовала с социалистическими убеждениями, которые полностью разделяла его жена, Хана-Батья. Вопрос возвращения в Эрец-Исраэль в семье был решен давно – Горовицы лишь ждали, пока немного подрастут дети. Семья была большая: сыновья Шмуэль и Йифтах, и дочь, Керен-Хапух – дети Шмуэля от первой жены, Ривки, умершей от инфаркта. Женившись во второй раз на Хане-Батье, учитель стал отцом еще одной дочери, Иегудит, и двух сыновей, Зерубавеля и Якова, самых младших.

В Израиле проходят церемонии Дня памяти павших солдат и жертв террора. По официальным данным, с 1860 года в Эрец-Исраэль в войнах и диверсиях погибли 23928 военнослужащих.

В День памяти павших в войнах Израиля организация «Маса», основанная Еврейским Агентством и правительством Израиля, провела церемонию для евреев диаспоры и новых репатриантов.

В церемонии, которая была записана заранее в Латруне в присутствии нескольких сотен участников «Масы» и транслировалась онлайн, приняли участие сотни тысяч молодых людей с еврейскими корнями, выпускники «Масы» и лидеры еврейских общин со всего мира, включая США, Канаду, Британию, Австралию, Новую Зеландию, Турцию, Марокко, ЮАР, Бразилию, Аргентину, страны бывшего СССР и многие другие. Церемония проводилась на английском языке с титрами на иврите, на русском и французском языках.

Предлагаем вашему вниманию музыкальный видеоклип с участие членов Еврейской общины (литваков) Литвы, которые служили в Вооруженных силах Государства Израиль (ЦАХАЛ):

 

 

Владимир Невский, «Еврейское слово»

На съемках фильма «Жизнь евреев в СССР»

Студию лихорадило. Намечался переезд на новое место. Предлагали три варианта. На улице Александра Невского — Дворец пионеров, освобожденные казармы около Аэровокзала, где сейчас спортивный комплекс ЦСКА, и пустырь за метро «Речной вокзал» с натурной площадкой. Решили: Дворец Пионеров — здание старое, требуется большая переделка — не надо. Казармы — не звучит, значительная достройка, близко районное партийное начальство — не надо. «Речной вокзал» — здание новое, свой цех обработки пленки, натурная площадка до Москвы-реки, дома для сотрудников, детский сад, далеко от начальства… «Окраина» — звучит прохладно, на самом деле напрямую до центра тридцать пять — сорок минут на машине. Подумали и выбрали третий вариант — перспектива роста и воля.

Перемена мест, как известно, дело не безболезненное. Озноб пробегал по цехам: монтаж, демонтаж, перемонтаж. Судорогой сводило и службы: старое оборудование, новое, нестыковка, ругань, сведение счетов. Еще два года студия была разделена надвое. Лаборатория обработки пленки со звукоцехом и частью павильонов оставалась на Лесной, администрация и все остальные службы и цеха — на Речном.

Менялся и человеческий состав. Ряды творцов пополнялись свежими силами во многом без разбора. Так в «чистой воде» появилось много «мути», лжетворцов и псевдокиношников. И все же старые связи были еще традиционно крепкими.

И вот в такой период брожения на студии появилась благообразная дама в сопровождении двух респектабельных мужей явно иностранного происхождения.

Вечером того же дня мне позвонил мой наставник и учитель Михаил Гаврилович Ленгефер и оказал: «Собирайся, завтра едешь в Киев. Утром оформишь бумаги, документы, получишь деньги и… вперед».

Это был счастливый день. Получить самостоятельную работу на полнометражном фильме с большой группой и иностранным продюсером — большая удача. Работа предстояла сложная, но, как говорится, «игра стоила свеч».

В Киеве я должен был заменить исполнительного директора картины. Он, по мнению дирекции студии, не справлялся с отчетностью, что было тогда немудрено. Колоссальное количество к бланков, счетов, писем, деловых бумаг привело бы в ужас любого нынешнего чиновника даже в Израиле — чемпионе по бюрократизму.

Конечно, предыстория начала фильма казалась мне довольно романтичной.

…Интеллигентная пожилая дама, появившаяся на студии, была израильтянкой — мадам Маргот Клаузнер.

Ее супруг собирался отснять киноэпопею о жизни евреев во всем мире и, в частности, в Советском Союзе. Но судьба распорядилась иначе. В 1967 г. он умер и завещал супруге закончить начатое дело.

В семьдесят лет эта героическая женщина выучила русский язык и приехала в Россию. Узнав, что мадам выкладывает наличными двадцать пять тысяч «золотом», Госкино решительно дало добро. Только что получившей новое здание киностудии «Центрнаучфильм» поручили съемки. Старые заслуги таких маститых режиссеров, как Долин, Згуриди, Шнейдеров, Стродт явно способствовали получению этого заказа.

По сценарию, главное действующее лицо — журналист — ездит по стране и знакомится с жизнью и бытом своих героев. Этого журналиста должен был играть известный актер Хаим Топол. Но он был слишком «дорог», и Госкино отклонило его кандидатуру.

Сценарий пришлось переделать, и теперь Борису Шейнину, автору, осталось пустить ход событий на самотек, обозначив основные эпизоды малой связкой по местам Шолом-Алейхема.

Основное же условие мадам Маргот Клаузнер: «действующие лица, герои фильма — простые люди» — соблюдалось неукоснительно.

В поезде, просматривая наличие злополучных бланков, я с удивлением обнаружил, что среди членов группы только один еврей — режиссер Рафаил Гольдин, а языки иврит или идиш не знает никто, кроме генерального директора, который сейчас снимает другой фильм.

Группа в Киеве встретила меня приветливо-настороженно, как и всякую новую метлу. Отсутствие денег, вынужденное безделье отнюдь не способствовало объятьям. Но раздача купюр без проволочек и фанаберии растопила ледяной барьер — контакт включился. Отдых был отменен, похмелье разрешено.

Шел подготовительный период съемки «уходящих» объектов. Для людей, не посвященных в дебри кинопроизводства, необходимо пояснить, что «уходящие» объекты — это сезонные и временные периоды состояния погоды. Необходимо, к примеру, снять осень: желтые листья, траву, перелеты птиц. Не снимешь — ждать целый год. Есть еще более серьезные работы — событийные. Скажем, закладка первого камня в Храм, открытие выставки, памятника и еще множество всяких и всяческих событий — не снимешь сейчас, не снимешь уже никогда.

Мы воспользовались этим приемом совершенно с другой целью. Хотя эти события происходили в так называемую «хрущевскую оттепель», но дело было на Украине, в ее столице, где дух чинопочитания, доносов и предательств во имя карьеры стоял густой, как смог — ушки надо было держать востро.

Уродливые шрамы Катастрофы второй мировой войны: девятый форт под Каунасом, застывшие в немой боли бетонные фигуры в Салас Пилс под Ригой, где глухой, словно из-под земли, стук сердца взывает: помни, помни, помни… — ребята уже сняли. Семью художника Чюрлениса, которая прятала от оккупантов еврейскую девочку, — тоже.

Киевские объекты снимались на редкость удачно и быстро. Мы словно чувствовали, как над нами кружит черный ангел, и старались вовсю. Синагогу, которую не удалось снять в Москве по причинам взаимного недоверия, непонимания начальства с обеих сторон, легко сняли на Подоле в Киеве. Второй режиссер Николай Соломенцев, сверкая очками-фарами, буквально ворвался в номер и радостно объявил: «Нас ждут». Уговорил раввина. Нужен свет, синхронная камера и Саня со звуком. Надо сказать, что отношения в группе были по-настоящему дружескими на работе и после нее. Прошло четверть часа, и группа сидела в машине.

Служба уже началась, и нам пришлось с большим трудом продираться среди молящихся. Уступить место никто не хотел — бригадир светотехников буквально переставлял фигуры прихожан, как на шахматной доске. Оператор с ассистентом давились от смеха, глядя на сверкающую, без единого волоска, голову бригадира. Кипа при любом повороте падала на пол. Виктор с невозмутимым видом вновь и вновь натягивал ее на покрасневшую лысину. Бог свидетель — съемка прошла успешно, без единого брака. Аппаратуру вынесли на улицу. Нашей машины не было. Осмотрелись, обошли вокруг здания — машины не было. В те времена угоны машин случались крайне редко. Больше всех волновались шофер и, естественно, директор. Позвонили в милицию, взяли такси и стали ждать. Никто и подумать не смел, что сделано это специально и энными властями. Не знаю, известно ли было им про вторую машину, но работа продолжалась.

Следующим героем нашего фильма был начальник партизанского соединения, а ныне начальник всех мастерских индивидуального пошива города Киева Мейер. И вот мы у него. Небольшая двухкомнатная квартирка Лагутенковского проспекта. Спальня-кабинет. Полки с книгами. Письменный стол с обычными атрибутами. Остальное пространство было под властью кино. С потолка на журавлиной шее свисал плоский клюв главного микрофона. На столе задекорированы еще два. У стен лупоглазые перекалки давили светом жарко и беспощадно. Синхронная камера не помещалась, из открытой двери торчала лишь гармошка бленды объектива.

К такому нашествию Мейер был не готов, и интервью было скомкано. Пришлось при монтаже прибегнуть к рассказу закадрового голоса. Но и то, что мы узнали из очень короткого рассказа Мейера, заставило нас глубоко зауважать этого человека.

Как ни говорите, а командовать объединенными партизанскими группами в тылу врага на оккупированной территории, имея около шестисот человек, дело нешуточное. Спрятать, уберечь, накормить, обучить военному делу, а затем и побеждать профессиональные, оснащенные передовой техникой, войска фашистов — сверхзадача по плечу не каждому и настоящему военкому.

Безусловно, большая сила двигала этим человеком, вера в победу, талант и бесстрашие. В конце концов, главное — человек, и немаловажно, что погибла в боях лишь одна десятая часть партизан, остальные выжили. Выжили и победили.

Второй съемочный день героя проходил без всяких неожиданностей. По гладкому языку подиума грациозно и величаво двигались манекенщицы. На миг останавливались, взмахивали крыльями новой и модной одежды и продолжали мирное шествие. Наш герой сидел на представительском месте жюри, делал какие-то пометки и одобрительно жестикулировал. Здесь он был на своем месте, в своей стихии. Людей, бегавших с камерами, он не замечал, да и не хотел. Трудно сказать почему, но нынешние власти его не тронули, и он продолжал творить добро.

Водитель «ГАЗика» Виктор ходил грустный. Положительных сведений о машине не поступало. Милиция якобы перекрыла все шоссе из города, но…

Сексуальные красавицы понравились сразу, но, как ни парадоксально, вызвали отрицательную реакцию — захотелось домой. Командировка длилась уже месяц с хвостиком. Барометр настроения в группе явно упал. Провидение не спало. Выручил, как всегда, случай.

Вечером зазвонил телефон, и мягкий голос Маргот Клаузнер сообщил, что она желает нас видеть в гостинице «Днипро» на Крещатике.

Забронированный столик был накрыт в самом углу зала. Другие столы были сдвинуты вместе — отмечалась свадьба. Идея пришла сразу при появлении молодых.

— Давайте снимем дружбу, — предложил я. Мадам многозначительно подняла брови.

— Смешанную пару на свадьбе, — пояснил я, — она — еврейка, он — русский.

Идея понравилась, и колесо «волшебного фонаря» закрутилось. Унынье как рукой сияло. Удача, как и беда, не приходит одна — нашлась машина. Пошел Виктор за бутылкой, залить горе, в маленький проулок. Смотрит, а рядом с магазинчиком позади отеля стоит она, родимая. Чудеса, да и только!

Свадьба получилась на славу. Повезло с парой: парень — белокурый кудрявый русак, невеста — чернобровая красавица с миндалевидными, полными ласки и неясной грусти, глазами.

Пока фильму везло. Действие продолжалось по ненаписанному сценарию. Отец кудрявого парня, встав позади стола, произнес здравицу. Отец невесты также произнес хвалебную, и оба удалились. Через некоторое время они появились вновь, неся на вытянутых руках серебряное блюдо с ключами. Грянул туш, и под шумные овации они вручили молодым ключи от новой квартиры. Лица, слезы, поцелуи, искрометные танцевальные па — золотые, лучшие кадры на пленке оператора Полуэктова. Съемка продолжалась вою ночь. Но затем на правах почетных гостей усугубили. Трое суток отходили. Что делать — жизнь в отрыве от семьи чревата.

По литературному сценарию эпизод «Бабий Яр» должен был занимать три-четыре минуты экранного времени.

Что можно было показать в полузасыпанном овраге? Общий план, небо, безлюдное чрево с опавшими листьями, да каменную плоскость с надписью «100000». Осмотр объектов съемки дал еще более мрачную картину. Городские власти сделали там свалку и свозили мусор со всего города. Грязь, вонь и мрачное равнодушие тупоголовых, не помнящих родства людей довершали картину.

Начали мы с предупреждений горсовету— никакой реакции. Горком, Министерство культуры — полный нуль. На правах четвертой власти сообщили в ЦК партии Украины — и там глухо, как в танке. Но как ни старайся, память трагедии очевидна — мусором не засыпешь. Показывать такое безобразие на экране никак нельзя. Все-таки фильм для иностранцев. Чувствовали мы себя, прямо скажем, стыдливо, как негодяи. Впервые группа видела добродушного оператора возмущенным.

— Снимать будем локально, крупным и средним планами. Все! — отчеканил он.

На площадку «Бабьего Яра» мы въехали на нашем «газончике». Никто не думал нас останавливать.

Вадим и Анатолий вынули камеры. Решено: снимать будем только с рук —репортажно. Звукооператор Саша по-походному повесил «Репортер» и взял микрофон в руки.

Вначале нас окружала кучка любопытных. Мы ждали. Если бы вы спросили — чего, то ответ на этот вопрос вы едва ли получили бы.

Через полчаса народ стал прибывать молчаливыми темными колоннами. Еще через полчаса чаша Яра была переполнена. К серому сколу гранитного валуна протиснулся пожилой человек. С трудом поднялся на него, снял шляпу и тихо произнес: «Товарищи, граждане!»

Толпа, и без того нешумная, замерла. «Здесь, в одна тысяча девятьсот сорок втором году, фашистские палачи расстреляли и закопали заживо десятки тысяч мирных, ни в чем не повинных людей…»

Старик говорил недолго. Слезы застряли у него в горле, и его аккуратно сняли несколько молодых сильных рук.

На импровизированную трибуну поднялся молодой человек и продолжил речь старика.

— Саня, пиши, — шепнул режиссер. — Это Виктор Некрасов. «Бабий Яр» в «Юности» — его повесть.

— Директор! — дернул меня за рукав шофер, — милиция пробирается к нам. Арестуют.

Я оглянулся. Люди в форме, расталкивая толпу, приближались к нашей машине. По краям чаши кольцом стояла конная милиция.

— Стихийный митинг, — прошипел второй режиссер, — не боись.

Вскоре к нам подошли пять местных молодцев. Поинтересовались, что снимаем. Протянули ладони и крепко пожали наши смущенные длани. Прокричали что-то в толпу. Потом мы узнали, что это на иврите. Ряды слушающих сомкнулись так, что милиционеры не смогли подойти к нам до конца митинга.

У надписи, в скорбном молчании — поникшие фигуры женщин. Высокие парни добровольной охраны фланировали взад-вперед, подбирали брошенные букеты, аккуратно прислоняя их к стене. Седая женщина, воздев руки к небу, беззвучно плакала, шепча сведенным от боли ртом: «Майн киндер! Майн киндер!..» Так и осталось ее живое изображение на пленке под тревожную фонограмму Тринадцатой симфонии Шостаковича, положенной на стихи Евтушенко.

Улизнули мы, как в хорошем детективе, из-под самого носа МВД. Весь отснятый материал, не заезжая в гостиницу, отдали в проявку на «Киевнаучфильм». Знакомые проявщицы рады были помочь московским коллегам. После импровизированного банкета они остались еще на одну смену. Остальные члены группы были арестованы по всем правилам… Аппаратура снесена в особый отсек камеры хранения гостиницы и заперта вплоть до особого распоряжения.

Весь следующий день искали директора картины Егорова. На этом мы и сыграли. Егоров с материалом уехал в Москву, а с нас взятки гладки. Ничего не знаем. И все же освободил нас приехавший со студии режиссер Колюжный. Киев он освобождал в 43-м, был ранен. В ЦК Украины не постеснялся — выдал по-флотски, на полную катушку.

Вечером того же дня синхронная группа с проявленным материалом уехала в Москву. Остальные двинули в Одессу.

«Ах, Одесса, жемчужина у моря!» — напевал Борис. Как оказалось, он один из нас бывал в Одессе. Сомнений не было — пойдет первым «пробивать» гостиницу, поднимать знакомых. Проблема с билетами на юг в разгар летнего сезона была немалой. К властям мы уже ни шагу, МПС Украины с ними заодно. Из всякого тупика, как говорят братья евреи, есть два выхода. Один — дружеский — открылся нам. Ребята, что охраняли нас во время съемки в Яру, вручили билеты на вечерний поезд.

Одесский вокзал ничем не уступает восточному базару. Шум, суета, обрывки газет, огрызки, окурки, беспрестанно жующая, рыгающая, постоянно сморкающаяся толпа и неубывающие очереди в буфет, туалет, кассы. Носильщики здесь были в почете: «Носильщик, потаскун! — взывала дородная дама, обнимая кучу мешков, — поимей меня первую».

Группу, к сожалению, никто не встречал. Пришлось и нам испытать двигатель очереди. Такси в течение получаса не подъехало ни одного. Зато леваков — пруд пруди. Я махнул рукой на отчетность: «Лови любую, Николай, спишем как-нибудь».

Милицейский «Газон» нас несколько смутил, но улыбчивый сержант снял напряжение: «Вам шашечки или ехать?» До гостиницы «Красная» было совсем недалеко, и через двадцать минут мы входили в холл. Я собрал паспорта и подошел к стойке. Традиционной таблички «Мест нет» не было. Я оглянулся, а туда ли подошел? Надпись «Администратор» твердо венчала стеклянный барьер. В углу, в мягком кожаном кресле, дремал наш первопроходец Борис. При виде группы он вскочил и, извиняясь, залепетал: «Простите, заспал. Жара, понимаете. Письмо вот».

Он достал сложенное вчетверо студийное письмо, где известным приемом по диагонали был написан ответ: «Мест нет и предоставить не можем…»

Ситуация, увы, знакомая, если не сказать постоянная. Погрузив пожитки и аппаратуру в подоспевшие из Киева машины, мы отправились в Аркадию. В кемпинге обошлось все быстро и красиво. Директриса любила кино и молодых ребят. Тем временем Василий отдраил до блеска операторский ЗИС, и мы со вторым режиссером под восхищенные взгляды местной братвы покатили в горком. Несколько номеров в хорошей гостинице нам были необходимы для синхронных интервью и представительства все той же власти. Естественно, в горком нас не пустили. «Вратарь» не поддавался никаким уговорам. Волшебные слова «кино» и «пресса» со значками «Комсомольская правда» не действовали. «Партбилета нет — пущать не велено».

Опять НО — большое и важное НО. Мы обошли здание. Окошко в туалет было открыто, да еще невысоко, на первом этаже. Николай подставил плечи, и я юркнул в проем. Отделение было женское. Прислушался. Никого. Открыл дверь и выскочил в коридор. Просто повезло — там тоже никого. Нужного человека найти было недолго, по стандарту. Третий этаж, третий кабинет, третий секретарь по культуре. Пожилой человек посмотрел рекомендательные письма, удостоверения, улыбнулся грустными черными глазами и тихо спросил: «Вы как сюда попали?» Я смущенно пожал плечами. «Ладно, не говорите ничего. Могу только два номера. Вот записка к заместителю — он все оформит — и телефон. Если что, звоните».

На душе отлегло. Я поблагодарил его и, пронесшись по коридорам, пулей вылетел на улицу. Старый вояка, «вратарь», погрозил нам кулаком вслед, да было уже поздно.

Консультант Владимирский, вальяжно откинувшись на спинку переднего сиденья, показывал нам исторические места, связанные с Шолом-Алейхемом и другими яркими представителями еврейской диаспоры Одессы. Декану искренне понравилась киногруппа с открытым правительственным «ЗиСом». К концу работы он хитро посмотрел на группу и менторски изрек:

«Ребята, что вы так одеты? Завтра барахолка. Мой брат Исаак «выкинет» партию своих «американских» товаров, не отличишь. Жена торгует ими, она и оденет вас. Идет? Лучшие фраера одеваются только у нее».

Съемки шли, как и намечалось, быстро и интенсивно. Конечно, два оператора, две камеры, что и говорить. Уже сняты были город, еврейское кладбище, место бывшего кафе Фанкони, где властвовал когда-то Беня Крик, «Гамбринус», перенесенный на другую сторону Дерибасовской, знаменитая одесская лестница, Оперный театр — всего не перечислишь, да и зачем, когда есть экран. Два серьезных объекта — Привоз и порт — оставили напоследок.

Для съемки самого красивого капитана Черноморского пароходства, нашего героя, необходим был звукотехник. На Одесскую киностудию мы отправились с ассистентом оператора Сашей.

День выдался ясный, благодатный, и настроение было под стать погоде. До диспетчерского совещания оставалось два часа, и мы отправились на экскурсию по павильонам студии вдоль Французского бульвара.

Наше внимание привлек бассейн с домакетками. Если зайти со стороны берега на совмещении изображения, открывается сказочная первобытная панорама, а маленькие галеры кажутся совсем не игрушечными. Саша достал японский экспонометр с кадровым окошком и приставил к глазу.

— Фантастика! — в восторге крикнул он. Я подошел поближе и внезапно почувствовал скребущий, все нарастающий звон. Огромная овчарка неслась на нас, оскалив мощные челюсти. Отчаянно взмахнув руками, мы успели вскочить на узкий край барьера бассейна, но, не удержавшись, рухнули в воду. Испанские галеры укоризненно закачали соломенными бортами. Коварная сторожиха громко залаяла. Стальная цепочка, натянутая как струна, казалось, вот-вот лопнет. Ограничительный трос нервно подрагивал от хриплого бреха собаки. Три метра до противоположного края были преодолены со скоростью испуганного зайца. С оскорбленным чувством ощипанных петухов мы вылезли из бассейна и спрятались в кустах, отжимая и без того неглаженую одежду. Немного подсушившись, нырнули в дырку забора прямо к трамвайной остановке. Одесский трамвай принял нас по-дружески. В углу тамбура на нас никто не останавливал взгляд, да и ехать осталось одну остановку. Но и здесь не обошлось без заминок. Трамвай резко затормозил и встал. Пассажиры повскакивали с мест, высунулись в окошко. Вышел водитель: «Вагон дальше не пойдет. Обрыв на линии». Надо знать одесситов. Поднялся невообразимый шум. Говорили все разом, в голос. Громче всех визжала маленькая бабулька:

— В Одессе тока нет! В Одессе ток кончился! Нет, вы послухайте, люди добрые! Динама есть. Динама крутит. А у него тока нет. Ой, мамочка, роди меня обратно. Товарищ негр, вы встаете? — суетилась бабулька. — Я не негр, — обиделся пассажир, — я эфиоп. — Ай, мамочки, эфиоп твою мать, — шлепай, Отелло, шлепай!

Какая сцена, жалели мы, забыв о собаке и мокрой одежде. Камеры нет. После этого случая один из операторов обязательно носил о собой кинокамеру.

В принципе весь фильм отроился по классической схеме кинорепортажа. На первом плане — человек, говорящий в камеру или за кадром, зрительный ряд — рабочая обстановка.

При съемках нашего героя-капитана в рабочей обстановке группе пришлось весьма сложно.

На море был шторм не меньше пяти баллов. Катер, посланный за нами, болтало, как щепку в проруби. Снимать заставили обстоятельства. «Парижская коммуна» ночью уходила в загранку.

Оператор, как припаянный, стоял на крошечной корме катерка, упираясь в штатив. Волны с яростью бросались на него, иногда заливая по пояс. Я что есть силы держал штатив, упираясь ногами в борт. Кадры подхода к лайнеру получились на редкость впечатляющими.

Подойдя к судну, мы поняли, что высадка вряд ли возможна. Маленький катер подбрасывало выше борта сухогруза. Надо быть цирковым акробатом, чтобы в одну секунду перескочить метровую пропасть пучины, когда поравняются борта. Штатив и камеру передали после трех попыток. Ну а сами… У страха глаза велики. Не позориться же? Я, легонький, перелетел с испугу через кранцы метра на два дальше. Толичек повис, но его необычайной силы руки вынесли полное тело в стойку, и он благополучно перевалил за барьер. Как ни странно, но никто не смеялся, даже не улыбался.

Первый план был прозаичен. Интервью с героем. Босоногое детство у лиманов и причалов. Война, эвакуация. Ученье — свет. Назначение на работу в Черноморский флот. Порт прописки — Одесса.

Несколько удивила нас культванна. Небольшой квадратный бассейн, обитый внутри мягким пластиком. Здесь в забортной воде плавало огромное количество причудливых заморских бутылок, две из которых капитан за смелость презентовал оператору.

Убедившись, что сюжетная линия никак не совпадает с нашими возможностями, мы решили дальнейший ход фильма делать в жанровых сценках. Основная литературная линия «по местам Шолом-Алейхема» часто спотыкалась и рвалась, как все притянутые выдумки, об острые пороги жизнеутверждающей правды. Его величество счастливый случай выручил нас вновь.

Привоз — рыбный рынок. Каких только даров Черного моря вы здесь ни увидите! Еще Привоз — одесский рынок, поэтому помимо рыбной снеди продают и массу всякого другого товара. — Что хотите, самогончик? Гашиш? — Пожалуйста. Для завязки сценки мы «пускали» бригадира осветителей Бориса. Наш темнокудрый шатен был красив, в меру напорист, артистичен, а главное, сходил за местного.

Таким образом мы отсняли весь колоритный базар. У самого выхода Борис застрял. Шустрая старушка буквально атаковала его. Огромную, в два кулака, луковицу она вталкивала ему в карман пиджака. «Красавец ты мой! Возьми бесплатный гешефт!» -шумела она. «Смотри, Шлема, Соня, смотри! — призывала она, — вылитый Изя, мой сын».

Саня, ассистент, уже снимал. Вот молодец. Потолкавшись, режиссер пошел на выручку. Разговорившись с этой женщиной, мы узнали, что она чистых кровей еврейка, а ее сын, похожий на Бориса, — главный инженер электростанции города Братска. Вот так завязались нити живой связи.

Последним объектом южной полосы была Бессарабия. На сей раз добровольным консультантом стал пожилой скрипач из пивной «Гамбринус». Мы поехали в столицу Молдавии.

Триста верст в открытом «ЗиСе» проделали, как говорится, шутя. В центре города мы имели неосторожность спросить, где находится гостиница «Кишинев». Молодой человек лет десяти презрительно посмотрел на нас и, не поворачивая головы, указал пальцем: «Кишинев? Кишинэу! Вот она». Он был настолько колоритен и непосредственен, что вся группа надолго запомнила этот случай.

Музыкальная труппа любительского заводского театра Кишинева органично вписалась в живую ткань фильма. Его величество случай и здесь был благосклонен к нам.

Ребята из этого театра делали костюмы по фотографиям с картин Фалька. По секрету сказали режиссеру, что супруга покойного художника едет в Новосибирский Академгородок делать юбилейную выставку из своего личного собрания. Пропустить такое событие мы просто не имели права.

Осуществить задуманное оказалось гораздо труднее, чем мы думали. Виноват был прежде всего сам режиссер. За три месяца он не удосужился написать режиссерский сценарий. В дополнительный месяц — опять ничего. Группа в простое сидеть не может. В довершение всего он сломал ногу. Владимир Адольфович Шнейдеров, худрук географического объединения, выхлопотал ему еще пару недель, а нам — ту самую командировку в Академгородок. Теперь в бой нас вел второй режиссер Николай Соломенцев.

Зима в Новосибирске была полноправной хозяйкой. Снежное покрывало лежало надежно и властно. Сквозь припорошенные стволы берез виднелись двух- и трехэтажные коттеджи, за ними, уходя в лесную чащу, безоконные лабораторные корпуса физических, биологических институтов Сибирской Академии наук. Могучие ели роняли серебристую снежную пыль, и она хрустела под ногами редких прохожих. Саня, запеленутый, как кукла, лежал на крыше микроавтобуса, снимая с проезда это немое великолепие природы.

Выставку «пергаментного» художника снимали в основном по вечерам.

После работы народу было много. Наших героев среди ученых оказалось немало — и маститых, и молодежи.

Крупно картины снимали днем с интересными пояснениями мадам Фальк. «Пергаментным» назвал Фалька колорист Грабарь за матовый, землистый, чуть притушенный тон его портретов. Там, где творится серьезная, фундаментальная наука, там и дети «кидаются» на свет ее.

Представьте большой универмаг, супермаркет по-нынешнему. Множество отделов, магазинов, павильонов… Двухэтажный книжный отдел. На первом — художественная литература. На втором — научно-популярная, фантастика, справочники и другие учебные пособия. В дверях появляется шумная стайка младших школьников. Они на ходу швыряют ранцы, портфели и — гуртом на второй этаж. Теперь мы не упускаем жанровые сценки — это живое красочное ожерелье любой документальной ленты.

К сожалению, запасы пленки катастрофически уменьшались. Так называемые уходящие объекты кончались вместе с ней.

Дальнейшая судьба кинокартины складывалась непросто. Фильм попал в консервацию. Так называется в кино временное прекращение работ. Группа расформировывается.

Израиль находился в состоянии войны, хотя она и была одной из самых коротких в истории человечества. Холодные бастионы недоверия и даже враждебности стояли долгое время высокой стеной разобщенности. Фильм все-таки всеми правдами и неправдами закончить удалось.

Режиссером назначили Виктора Мандельблата. Он съездил в Братск, Биробиджан, добавил некоторые эпизоды, закрыл прорехи фильмотечным материалом из старых, довоенных фильмов и, как водится, сложил картину.

Конечные кадры прилепились несколько кургузо, не «в струю», под стать обрезанной фамилии Ман. Ребята подтрунивали над ним: «Виктор, куда же ты теперь без блата?»

Так или иначе, а фильм был показан главному раввину Москвы и соответственно принят Госкино. Рабочее название «Жизнь евреев в СССР» поменялось на другое — «В одной семье».

Lechaim.ru

Официальные лица Израиля выразили соболезнования после того, как британская королевская семья 9 апреля объявила о смерти 99-летнего принца Филипа, герцога Эдинбургского, мужа королевы Елизаветы, сообщает «The Jerusalem Post».

«Мои глубочайшие соболезнования и искреннее сочувствие Ее Величеству Королеве Елизавете II, Ее Королевскому Высочеству принцу Уэльскому, королевской семье и народу Соединенного Королевства», – написал президент Реувен Ривлин в своем твиттер-аккаунте, добавив: «Пусть его память будет благословенна». Премьер-министр Биньямин Нетаньяху также выразил свои «соболезнования Ее Величеству королеве Елизавете, принцу Чарльзу, королевской семье и народу Соединенного Королевства в связи с кончиной герцога Эдинбургского. Принц Филип был выдающимся государственным деятелем, и его будет очень не хватать в Израиле и во всем мире».

Лидер оппозиции и глава партии «Еш Атид» Яир Лапид, и глава партии «Авода» Мерав Михаэли были одними из первых крупных политических деятелей Израиля, которые выразили поддержку королевской семье, при этом Михаэли заявила, что Филип с честью и преданностью служил народу Соединенного Королевства. Глава «Новой надежды» Гидеон Саар написал в своем твиттер – аккаунте, что принц Филип был человеком решительным, и его будут помнить за его длившееся всю жизнь служение народу Великобритании. Греческий принц, Филип женился на королеве в 1947 году и был рядом с ней на протяжении всего ее 69-летнего правления. «Его Королевское Высочество мирно скончался сегодня утром в Виндзорском замке. Дальнейшие объявления будут сделаны в должное время. Королевская семья вместе с людьми во всем мире оплакивает его утрату», – говорилось в заявлении семьи.

В начале этого года Филипп провел четыре недели в больнице для лечения инфекции перед операцией на сердце, но вернулся в Виндзор в начале марта. Он был госпитализирован в больницу короля Эдуарда VII 16 февраля после того, как почувствовал недомогание, для лечения инфекции, не связанной с Covid-19.

Четыре сестры Филиппа вышли замуж за представителей немецких владетельных домов, по крайней мере трое из которых стали нацистами. Но принц, получивший образование в Британии, присоединился к армиям союзников. Став взрослым, он не проявил большой толерантности к нацистским коллаборационистам; он сыграл важную роль в том, чтобы сделать изгоем дядю своей жены Эдварда, который после отречения от престола заигрывал с нацистской Германией. Филип за эти годы несколько раз выступал на еврейских и произраильских мероприятиях.

Принц, страстно любивший охрану окружающей среды, неоднократно выступал на мероприятиях Еврейского национального фонда и поддерживал другие еврейские мероприятия со стороны королевской семьи. В 1960-х годах он подвергся нападкам за то, что выступал перед произраильскими организациями, и, будучи, как известно, невосприимчивым к критике, игнорировал эти нападки. Поддержка Филипом еврейских и произраильских идей была семейной чертой. Его мать, принцесса Алиса Греческая, приютила еврейскую семью во время Холокоста и была признана Яд Вашем одной из менее чем 30000 «Праведников народов мира». Это было отмечено в соболезновании председателя Еврейского агентства Ицхака Герцога, когда он написал в своем твиттер-аккаунте, что «герцог Эдинбургский был частью поколения, которое сражалось с нацистами во время Второй мировой войны. Его мать была Праведницей народов мира. Пусть его память будет благословенна».

Глава «Ямины» Нафтали Бенет написал в своем твиттер-аккаунте вместе со своими соболезнованиями: «Его будут помнить с любовью как сына Праведницы народов мира и как человека, преданного британскому народу». Хотя она скончалась в Букингемском дворце в 1963 году, останки принцессы Алисы были перенесены в 1988 году из Виндзорского замка в церковь Марии Магдалины в русском православном монастыре на Елеонской горе в Иерусалиме. В 2018 году, примерно через 70 лет после того, как Великобритания ушла из Палестины, ее могилу посетил ее правнук и внук Филиппа принц Уильям. Его прибытие стало первым государственным визитом в Израиль члена королевской семьи Великобритании. Полтора года спустя, в январе 2020 года, его отец принц Чарльз прибыл в Израиль с первым продолжительным визитом для участия в Пятом Всемирном форуме памяти Холокоста, посвященном 75-летию со дня освобождения Аушвица Красной Армией. Ранее он ненадолго приезжал в Израиль в 1995 году на похороны Ицхака Рабина, а в 2016 году – на похороны Шимона Переса.

В 1994 году Филип первым из членов королевской семьи Великобритании посетил Израиль, когда он принял награду Яд Вашем, предназначенную его матери, и посетил место ее захоронения в Иерусалиме. В Яд Вашем Филип посадил клен в память о своей матери, которая была замужем за принцем Андреем Греческим и помогала приютить трех членов семьи покойного греко-еврейского политика в ее афинском дворце. Гестапо отнеслось к Алисе с подозрением, даже допрашивало ее, но принцесса, которая была глухой, сделала вид, что не понимает их вопросов. Позже она стала монахиней.

«Холокост был самым ужасным событием во всей еврейской истории, и он останется в памяти всех будущих поколений», – заявил тогда Филип. «Следовательно, это очень великодушный жест — помнить многие миллионы неевреев, таких, как моя мать, которые разделяли вашу боль и страдания и делали все, что могли, чтобы облегчить ужас».

Визит 1994 года нарушил тогдашний неофициальный, тем не менее обязывающий запрет на поездки членов королевской семьи в Израиль, который был введен в действие после нападений боевиков сионистских организаций на британские объекты в британской подмандатной Палестине в годы, предшествовавшие созданию Государства Израиль. Несмотря на все его особенности, визит Филипа в 1994 году носил личный характер. Королевский дом прекратил свою политику в отношении официальных визитов в Израиль в 2018 году после визита Уильяма в Иерусалим, Палестинскую администрацию и Иорданию.

Юрий Каннер, “Эхо Москвы”

Еврейскую манеру оценивать всех известных личностей прежде всего по их отношению к евреям и их отношениям с евреями можно счесть патологией, но она не беспричинна. Сколько мы знаем великих людей, замечательных по многим параметрам, но подверженных антисемитизму! Еврею, отождествляющему себя со своим народом, этого достаточно, чтобы исключить себя из числа почитателей зараженной знаменитости, а его самого – из числа достойных почитания. С еврейской точки зрения, для такого обобщения есть и логические основания: антисемитизм – чаще всего не изолированный недуг, а проявление общей гнилости личности (да и общества, сообщества или режима).

Обратное действие этого правила еще более распространено, чем прямое. Доброе отношение к евреям, неприятие антисемитизма является для нас универсальным показателем достойного человека.

Сегодня одна из главных мировых новостей – предстоящие похороны принца Филипп

а, супруга королевы Великобритании. В еврейском мире, что особенно видно по израильским СМИ и соцсетям (в моей ленте израильтяне представлены очень широко), с принцем прощались со скорбью, огромным уважением — как с родным. Немалую роль в этом сыграло его происхождение. Речь идет не о древности аристократического рода, к которому он принадлежит (Филипп – принц не благодаря женитьбе, а по рождению, две, в частности, российские императрицы ему двоюродные бабушки). Есть обстоятельство более прямое и очевидное.

Принц Филипп – сын Праведницы народов мира. Его мать, принцесса Алиса, жена свергнутого принца Греции, во время оккупации Афин нацистами прятала в подвале своего дома еврейскую семью. Это была вдова и двое из пятерых детей бывшего депутата греческого парламента Хаимаки Коэна. Еще до Первой мировой он оказывал поддержку королю Греции Георгу I, переживавшему трудные времена в противостоянии османскому влиянию, и благодарный монарх пообещал еврейскому депутату любую помощь, когда бы она тому ни понадобилась. В том же году король погиб от руки террориста, и почти через 30 лет Рахель Коэн, в полном отчаянии перед лицом неминуемой депортации в лагерь смерти, обратилась к единственному представителю королевской семьи, находившемуся в Афинах — снохе Георга I, Алисе.

Та давно уже не жила с мужем, была православной монахиней. Она приняла еврейскую семью и прятала ее до освобождения, рискуя собой и терпя лишения.

Самое интересное, что этот, по сути, подвиг, стал известен совершенно случайно. Кто-то из потомков Коэнов обратился в муниципалитет Иерусалима с просьбой назвать улицу в еврейской столице в честь мужественной принцессы. Так эта история стала известна в мемориале Яд ва-Шем, где тщательно проверили все факты и признали, что покойная принцесса вполне заслуживает звания Праведника народов мира.

Это произошло в 1993 году, и принц Филипп со своей сестрой Софией посадили дерево в честь своей матери на Аллее Праведников в Яд ва-Шем.

Тогда прошло пять лет с того момента, как останки принцессы были захоронены в Иерусалиме, на Масличной горе, в Церкви Святой Марии Магдалины, куда их перенесли из часовни в Виндзорском замке, где покоятся все члены английской королевской семьи, к которой она принадлежала. Но Алиса выбрала Иерусалим, как будто знала, что произойдет потом.

Так что принц Филипп, ушедший от нас, из очень хорошей семьи, по нашим, еврейским, понятиям.

Виктория Кац, jewishmagazine.ru

Фото: Илья Иткин

Родители будущего кадрового военного, инженера-электроника и доктора исторических наук совершили вынужденное путешествие из буржуазной Литвы в Литовскую ССР через Якутск. Бабушка требовала, чтобы депортированные отделяли десятину от пойманной рыбы, а дедушка по памяти составил брачный контракт. Как советская власть боролась с ешивами, какую синагогу посещал Моше Даян и можно ли усмотреть руку Провидения в истории общины, 96 % прихожан которой погибли.

Пакет с пистолетом

— Вы многие годы изучаете историю евреев довоенной Литвы. Есть две противоположные версии, касающиеся советского вторжения в Прибалтику: «Пришли большевики, разрушили еврейскую общину» и «Пришли большевики, евреи их поддержали». Правда где-то посредине?

Да, обе версии верны. Среди тех, кто встречал советские танки цветами и криками радости, были и литовцы, и евреи левого толка — социалисты, коммунисты. Однако те литовцы, которые ничего хорошего от советской власти не ждали, оценивали коммунистически настроенных собратьев менее критично, чем евреев — «гостей» в Литве, которые-де встречают оккупантов на ура. Они пообещали отомстить, когда наступит время, и это время настало.

Следует помнить, что до присоединения Прибалтики к СССР евреев в коридорах власти там практически не было. Советы не только привезли собственных чиновников, среди которых имелись евреи, но и назначили на многие должности евреев-коммунистов, вышедших из подполья. Появилось даже несколько замминистра еврейской национальности. Когда литовцы приходили в госучреждения и видели еврейские лица, им становилось не по себе. Кроме того, многим евреям СССР буквально открыл двери в новый мир: дал право на образование, работу. У меня есть свидетельства уроженцев местечек из нищих семей, которые после прихода советской власти переехали в Каунас.

 

С другой стороны, многие евреи от прихода Советов первыми и пострадали. Новая власть провела национализацию. Когда начали ссылать «буржуазный элемент», порогом для высылки был годовой оборот в 400 тысяч лит (примерно 40 тысяч долларов), потом его понизили до 250 тысяч. Это коснулось представителей всех национальностей, но среди торговцев было особенно много евреев: в буржуазной Литве им фактически не разрешалось быть земледельцами, поэтому евреи были либо ремесленниками, либо торговцами.

— Что произошло на общинном уровне с приходом советской власти?

В Литве были еврейские школы и гимназии, в 1919 году евреи получили национальную автономию и самоуправление. В 1926 году всё это отменили, но культурная автономия осталась, еврейские школы получали госфинансирование (похожее сейчас происходит в Израиле: ультраортодоксальные учебные заведения финансируются государством, но преподают по своей программе). Была сионистская сеть школ «Тарбут», религиозная сеть «Явне». Преподавание частично велось на иврите. Советская власть эти сети немедленно ликвидировала, превратив ивритские гимназии в идишские. В сентябре 1940 года всех учеников перераспределили, были созданы советские школы с преподаванием на идише, включая уроки обществоведения, на которых изучали коммунистическую идеологию.

— Члены общины, наверное, пытались протестовать?

Попытки бороться были. Военно-национальная организация «Иргун Цваи Леуми», не имеющая отношения к одноименной структуре, созданной в подмандатной Палестине, обучала учеников старших классов обращаться с оружием. Подростки проходили курс стрельбы, тайно перевозили оружие. Моя мама имела отношение к этой организации и рассказывала, как получила пакет с пистолетом и передала его людям, знавшим пароль. Полагаю, новая власть была в курсе происходящего, но поначалу не трогала зачинщиков.

С другой стороны, представители еврейских организаций социалистического толка, таких как «Га-Шомер га-цаир», шпионили за сионистами и выдавали их властям. Родители стали бояться собственных детей. Племянница мамы радовалась, когда у ее семьи отобрали бизнес: «Очень хорошо, теперь деньги поделят между всеми, включая бедных».

В еврейской национальной гимназии в Каунасе действовала библиотека с учебниками и религиозными книгами, в том числе изданными в подмандатной Палестине. Советская власть библиотеку закрыла; тогда группа учеников с помощью сторожа-литовца ночью сорвала пломбы, и книги были тайно перевезены в деревню, в дом раввина.

— Создавались ли подпольные ешивы, как в Советской России 1920-х годов?

В то время в Литве было много ешив. После раздела Польши СССР получил Вильнюс, и туда ринулись ученики ешив из Восточной Польши, а также члены религиозных, сионистских и социалистических молодежных движений. От беженцев потребовали расселиться по всей Литве, и немалое число ешив разместилось в маленьких городах.

Но советская власть постепенно усиливала позиции. Хозяевам квартир в Тельшяе (Тельз) перед Песахом 1941 года сообщили, что отныне им запрещено сдавать жилплощадь ученикам ешив. У самой ешивы отобрали здание. То же впоследствии произошло в Слободке. Ешиботники разделились на мелкие группы и поселились в нескольких городках, а главы ешив и машгиахи (наставники) ездили с места на место, морально поддерживая ту или иную группу. Раввина Аарона Котлера вызвали на беседу в НКВД, но не тронули.

— Не успели?

Однозначно. В общем, советизация происходила постепенно. Полагаю, ешивы ожидала та же судьба, что и еврейские школы.

Миньян в юрте

— Что произошло с вашей семьей после вторжения советских войск?

Заместитель начальника Главного управления государственной безопасности НКВД Иван Серов целый год планировал депортацию «контрреволюционных элементов». В полночь 14 июня 1941 года в тысячи домов литовцев и евреев зашли специальные «тройки», приказали собрать вещи и повезли семьи к поездам.

Семья моего отца была по современным понятиям ультраортодоксальной. После учебы в ешиве «Слободка» папа заочно получил светское образование, начал работать в еврейской типографии и присоединился к сионистской ревизионистской организации «Бейтар». Сертификат на выезд в Палестину он не получил: остальные сионисты считали ревизионистов изгоями. После советской оккупации отца должны были отправить в ГУЛАГ, а семью выслать. Его поместили в отдельный вагон, но тут произошло чудо: снаружи раздались крики, ругань, и внезапно папу пересадили к другим членам семьи. Так он не попал в лагерь.

150 высланных в вагоне без туалета 19 дней везли в Алтайский край. Там поселили в совхозах, где они выращивали свиней. Голодали — еды практически не давали. Через год всех собрали и снова посадили на поезд. Пассажиры размечтались, высказывалось даже предположение, что их через Аляску вывезут в США. Немного ошиблись: мою семью поселили на мысе Быковском у Северного Ледовитого океана, к северо-западу от портового города Тикси.

— Чем там занимались депортированные?

Как и остальные, папа рыбачил, солил рыбу, укладывал в бочки. Сначала люди страдали цингой, потом поняли, что в рыбьем жире есть витамин С, и это их спасло. Зимой температура доходила до -40 (не подозревали, что впереди их ждет -60 в Якутске). Они узнали, что человек, который попадает в пургу, через пару минут лишается способности ориентироваться на местности, а потом замерзает насмерть. С моим дедом так чуть не произошло — его спас якут. Впрочем, всё познается в сравнении: оставшихся в Литве евреев убили нацисты.

Именно на мысе Быковском была создана единственная во всей Сибири еврейская община по образу и подобию еврейских общин Литвы. Организатором стала моя бабушка со стороны отца. В изгнание она отправилась добровольно: ее больной муж-сердечник остался в Литве. Когда вся семья ехала на поезде в Сибирь, первые четыре дня они ничего не ели, ведь пища, которую раздавали, была некошерной. Затем они поразмыслили: «Согласно Алахе, мы считаемся арестованными. Кроме того, когда есть угроза для жизни, можно пойти на послабления». Папа и другие члены семьи отправились за едой. Увидев это, бабушка заплакала: «Прошло всего четыре дня, а они из святости погрузились в нечестивость». И тогда папа понял, зачем бабушка к ним присоединилась. На мысе Быковском она начала заниматься духовной составляющей: организовала в юрте ежедневный миньян, а потом устроила то, что сегодня называется «гмах».

— То есть кассу взаимопомощи.

Да. Это был рыбный гмах. Мужчины-рыболовы отделяли от улова десятину, сдавали в кассу, а бабушка распределяла ее между женщинами, которые оставались с детьми и не могли себя содержать. До этого в Алтайском крае перед Песахом бабушка занялась выпечкой мацы: договорилась с местной женщиной, откошеровала печку и целую неделю пекла. Евреи в свиносовхозе ели мацу, представляете?

Из 180 евреев было в лучшем случае 10 религиозных, но в импровизированную синагогу в юрте приходили многие. Пасхальный седер праздновали по отдельности, группами, квасного не было ни у кого. Многие потом репатриировались в Израиль.

— У вашей семьи были религиозные книги и молитвенники?

Дедушку забрали ночью, он взял тфилин, но в переполохе забыл молитвенник. В поезде подошел ссыльный: «У меня есть молитвенник, напечатанный в Эрец-Исраэль, мне он не нужен, а вам пригодится». По этому молитвеннику дедушка учил детей грамоте. Своего сына, моего дядю, он часами обучал Торе. От бабушки мы узнали истории из Танаха, отец и дядя рассказывали нам о еврейской истории. Но весь процесс запустила именно бабушка. Ей было больше 60, тогда это считалось почтенным возрастом, но у нее всё получилось. Это меня восхищает по сей день.

Возвращение длиной в 13 лет

— Война закончилась. Что дальше?

На мысе Быковском семья жила примерно до 1950 года — не давали разрешения уехать. Мама вышла за отца в 1946 году, брак заключили по всем религиозным канонам. Ктубу написал дедушка, у меня есть черновик. Откуда взял текст? Наверное, по памяти составил. Хупа была 6 ноября, поэтому можно было отмечать событие всю ночь — назавтра был выходной.

Потом мама получила разрешение учиться в техникуме в Якутске и смогла покинуть мыс. Бабушка, дедушка и мамины сестры отправились на корабле в Якутск за разрешением для себя, но их перехватили. Мама добилась, чтобы отцу позволили к ней приехать. Его мать и брат смогли выехать через год, но продолжали считаться заключенными и должны были отмечаться; в архиве НКВД я сфотографировал документы, которые они подписывали.

 

В Якутске родные задержались на три года после смерти Сталина: даже тогда им не разрешали покидать север. К счастью, сёстры мамы были учительницами, а в 1956 году с учителей сняли статус ссыльных — дескать, нехорошо, чтобы ссыльные воспитывали советских детей. Тети и родители мечтали о выезде в Израиль; для начала решили вернуться в Литву. Первое время нашей семье было запрещено жить в Каунасе и Вильнюсе, но родители долго околачивали пороги министерств и наконец добились своего.

— Насколько сложно было репатриироваться?

В Израиле жил брат отца, и папа стал подавать прошения на воссоединение семьи. С 1956 по 1969 год он подал шесть прошений и на седьмой раз получил разрешение. Всё это время родители старались вести еврейскую жизнь, ходили в идишский театр и слушали Нехаму Лифшицайте. Как-то в Вильнюс приехал тогдашний первый секретарь израильского посольства Лёва Элиав…

— Это он позднее издал под псевдонимом книгу о советских евреях?

Да, он. Его жена была родом из местечка, где жила бабушка, и училась в гимназии с мамой. Таня Элиав привезла сувениры, пластинку Яффы Яркони и многое другое. Люди хватались за всё, что имело отношение к Израилю и еврейству. Когда приехала с концертами певица Геула Гиль, очередь за билетами стояла сутками.

В России я не жил и сравнивать не могу, но думаю, что в советской Литве атмосфера была свободнее. В главной синагоге Вильнюса молились, мой дед преподавал Мишну, были даже уроки Талмуда — в одном из писем в Израиль отец упоминает талмудический трактат «Моэд катан». По субботам в школе были уроки, но перед Рош ха-Шана и Йом-Кипуром папа и мама каким-то образом договаривались с директором и вели нас с сестрой в синагогу.

— На каком языке с вами разговаривали родители?

На идише. И наша семья, и мамины сестры. Когда папа гулял со мной маленьким, я, как все малыши, громко разговаривал, и литовцы хвалили отца: «Вы молодцы, что сохраняете национальную идентичность».

Помню, ехали мы с отцом в автобусе, я увидел портрет Гагарина и начал по памяти декламировать фамилии космонавтов: «Гагарин, Титов, Хрущев!» Весь автобус зашелся от смеха — литовцам понравилось, что ребенок отправил ненавистного руководителя в космос. Но папа вытащил меня на следующей остановке, чтобы, чего доброго, не обвинили в неправильном воспитании.

— Насколько в советской Литве присутствовал антисемитизм?

В детский сад я пошел, зная только идиш. Дети надо мной смеялись, один мальчик сказал, что не будет играть с евреем. Но были и сверстники, которые относились абсолютно нормально. Многие литовцы ненавидели русских больше, чем евреев, которых убивали всего 15 лет назад.

В 1962 году была изнасилована и убита литовская девушка. Сразу пошел слух, что это сделали евреи, потому что скоро Песах. Ситуация была настолько тяжелой, что мои родители сидели на чемоданах, готовясь бежать в любом направлении. Следить за порядком привезли белорусскую конную милицию, потому что на литовцев руководство не полагалось. Через несколько дней убийцу нашли: им оказался невменяемый сын известной профессорской пары.

Вдалеке от коровника

— Где вы поселились после репатриации? Как родители выбирали учебные заведения для вас с сестрой?

Сначала мы пару недель жили у дяди в Герцлии. Моя кузина, учительница в религиозной школе, взяла в класс и меня. Я, разумеется, мало что понимал: перед отъездом папа успел обучить нас лишь сотне слов на иврите. Потом родители получили квартиру в тель-авивском районе Цахала. Сейчас это приличное место, а тогда в северной части Цахалы жили военные, работники министерства безопасности, а на юге стояли бараки для новых репатриантов. Жили там преимущественно выходцы из Северной Африки, но один дом построили в надежде на алию из стран Запада. Американцы и англичане в Израиль не спешили, и здание передали выходцам из СССР.

Школа в Цахале была одна, секулярная. Я ездил в соседний район Адар-Йосеф, там работала начальная религиозная. Сестру отправили в религиозную школу «Цайтлин». Учился я хорошо, и после окончания начальной школы меня записали в ешиву-интернат «Нехалим». Там поощряли занятия сельским хозяйством, мне это было не близко, да и ароматы коровника я не переносил. В результате я перешел в отделение «Цайтлин» для мальчиков. Учителя там были отличные, классный руководитель окончил прославленную ешиву «Мир». Директором был уроженец Польши Дов Эврон, очень уважаемый человек, доктор исторических наук.

Молились мы в синагоге в Цахале, отец там на добровольных началах занимался бухгалтерией. Синагога считалась элитной, ее посещали генералы; рассказывали даже, что однажды на пару минут зашел сам Моше Даян.

— Что заставило вас заинтересоваться историей всего литовского еврейства? Ведь долго бытовало мнение, что наследие диаспоры надо отвергнуть, оно только мешает созданию нового типа евреев.

С одной стороны, после репатриации отец настаивал, чтобы мы разговаривали только на иврите: он считал, что это поможет нам стать полноправными членами израильского общества. Но стереть прошлое родители не пытались и много рассказывали о том, что было в Сибири.

В конце 1980-х начался общеизраильский тренд изучать историю своей семьи. Я стал ходить с мамой по пожилым родственникам, задавать им вопросы. В результате построил генеалогическое древо. Когда рухнул железный занавес, стало возможным попасть в литовские архивы. Там я нашел метрические книги XIX века и другие редкие материалы.

По основному роду деятельности я был военным довольно высокого ранга, инженером-электроником, и когда меня уволили в запас, пришло время думать о дальнейшей деятельности. Я практически подписал контракт с фирмой «Эльта», дочерней компанией авиапромышленного концерна «Таасия авирит», но всё колебался.

Однажды мама рассказала о лекции профессора Дова Левина, специалиста по истории литовского еврейства. Левин заявил, что надеется на второе поколение выходцев из Литвы, которое возьмется за исследование Каунасского гетто. Заниматься темой Холокоста я не хотел — было страшно, но история евреев Литвы меня интересовала. И вместо того, чтобы подписать контракт, я пошел делать докторат по истории еврейского народа в Тель-Авивском университете. Ранее я получал там степени магистра и бакалавра инженерии, и благодаря высоким оценкам меня сразу приняли в докторантуру.

В 2009 году я стал доктором исторических наук. Сейчас преподаю в женском колледже «Эфрата» в Иерусалиме, пишу статьи и книги. Мое исследование о литовских ешивах Восточной Европы в период между двумя мировыми войнами скоро будет опубликовано в Индианском университете.

— У вас есть религиозные соображения, касающиеся трагедии литовского еврейства?

Мой знакомый, умерший пару лет назад, выжил в Каунасском гетто. Он прошел все ужасы Холокоста, оплакивал еврейство Литвы, но никогда ни в чём не упрекал Творца. Что я могу к этому добавить? Говорят, что 96 % общины погибло. Как раз сейчас я вместе с доктором Эстер Фарбштейн провожу исследование о женском гетто в Тельшяе. Это ужасно, в семьях выживали один-два человека. Детей ловили и убивали, причем не немцы, а местные литовцы. Читаешь такое, узнаешь, что в живых остался один, и радуешься.

Но я вижу и руку Провидения. Творец собственноручно вывел моего отца из вагона с арестантами. Мама была на волосок от смерти, и ее отец тоже. Было сокрытие божественного присутствия, но были и чудеса.