Известная российская писательница Людмила Улицкая стала лауреатом немецкой премии имени Зигфрида Ленца за 2020 год. Об этом сообщает Фонд Зигфрида Ленца. Церемония вручения премии состоится 19 марта следующего года в Гамбурге. Премия Ленца присуждается иностранным писателям за творчество, «близкое по духу» с произведениями немецкого новеллиста и драматурга Зигфрида Ленца, умершего в 2014 году. Денежная часть награды составляет €50 тыс.

Фонд Зигфрида Ленца назвал Улицкую «выдающейся писательницей России». «Ее романы и рассказы отражают трагедию 20 столетия, эпоху тирании и геноцида. Разнообразные и многогранные персонажи в ее повествовательном мире борются за выживание», – говорится в обосновании. Улицкая из их судеб создает «грандиозную ткань, которая связывает настоящее и прошлое, религиозное с политическим, общественное с личным», отметило жюри.

Людмил Улицкая – лауреат премий «Русский Букер» (2001) и «Большая книга» (2007, 2016). Произведения Улицкой переведены не менее чем на 25 языков.

В январе 2020 года Эдуарду Кузнецову исполнился 81 год. 16 из них он провел в советских тюрьмах и лагерях. Сначала семь лет за “антисоветскую агитацию и пропаганду”, а потом 9 из 15, назначенных судом, за несостоявшуюся попытку угона самолета с целью эмиграции из СССР. “По пути” был смертный приговор, позже замененный на 15 лет лагерей особого режима, неделя в камере смертников, этапы, пересылки, сокамерники.

Сегодня в своем доме в иерусалимских горах Кузнецов ведет строго организованный образ жизни. Каждый день занимается спортом (“Час с четвертью, но не за раз, а поделено на три части, чтобы не надоело”), курит не более пяти сигарет в день, причем чаще всего делит их пополам (“Мне хватает”), и так же, как в тюремно-лагерные времена, рядом с ним всегда открытая книга.

Его ответы иногда нетерпеливы, иногда осторожно-уклончивы, иногда взвешенно вдумчивы. Но в каждом слове и взгляде размеренность много видевшего и спокойная твердость цельного человека. Человека, решившегося на самопожертвование и пробившего брешь в железном занавесе.

Эдуард Кузнецов. 50 лет со дня операции “Свадьба”. Разговор обо всем.

Беседовал Габи Вольфсон, newsru.co.il

Эдуард Кузнецов, Борис Пенсон, Сильва Залмансон, Арье Хнох
Фото: Дмитрий Брикман

Эдуард Самуилович, хочу начать с вопроса, над которым думаю много лет, с тех пор как впервые читал ваши “Дневники”. 15 июня 1970-го, вам 31 год. За спиной семь лет отсидки, впереди вся жизнь. И вы хорошо понимаете, что никакой Швеции, никакого Израиля не будет, а будет лагерь или расстрел.

Конечно понимал, что не будет. Бред был бы думать иначе.

Вам страшно не было? Чисто по-человечески.

Как вам сказать. У меня характер такой, я люблю идти на прорыв, когда страшно. Люблю смотреть в глаза опасности. Я хорошо знал, что меня в любом случае арестуют. Пойду я на это дело или не пойду, значения не имеет. Я знал, что КГБ готовит на меня новое дело, поскольку я не раскаялся, не сломался в лагере, а выйдя на волю продолжил встречаться со всякими самиздатчиками и так далее. Мой личный момент был, что меня в любом случае возьмут.

Без связи с самолетом.

Без всякой связи. До самолета, после самолета. Поэтому я прикинул, что бы такого учудить, чтобы получился международный скандал. Такой мощный, такой громкий, чтобы заставил власти изменить свой подход к вопросу эмиграции вообще и алии в частности. И поэтому когда пришла эта идея – она пришла не мне, она появилась среди ленинградских евреев – я решил принять участие. Сидеть – так за дело, знаете, когда сидишь за дело – сидится легче гораздо, чем когда ни за что. Так что да, я конечно был ориентирован на скандал. И я не скрывал от своих будущих подельников своей позиции. Я сказал им: “Вы вольны выбирать, вы же видите за нами слежку”.

Вы видели слежку по пути в аэропорт “Смольное”?

Конечно, конечно. Слежка была настолько очевидной и грубой… Когда мы шли к аэропорту, почти под каждым кустом сидели по два пограничника в зеленой форме. Поэтому я сказал: “Ребята, вы можете свалить. Но учтите, что самого факта того, что мы об этом говорим, планируем, собираемся это сделать, достаточно для того, чтобы нас посадили”. И действительно, те, кто отказались участвовать в побеге вместе с нами, Бутман и его компания, получили от двух до десяти лет тюрьмы.

Вы имеете в виду ленинградских сионистов, в среде которых собственно и возникла идея побега.

Да, но не только их. Там и кишиневцы были, и одесситы. Сам факт подготовки давал властям возможность пустить нас по так называемой 15-й статье.

Это что?

Статья о подготовке к совершению преступления. И это приравнивалось к действию. И ответ ребят был простой: “Мы все понимаем, ну и хрен с ними, посадят – может потом скорее выпустят в Израиль”. Такой был настрой.

Но у вас страха перед посадкой не было, так как все равно было неизбежно?

Конечно. Куда ж деваться, если все так. И я привык идти на прорыв, это в моем характере. Мол, ну и черт с вами, вам же будет хуже. И, кстати, мой следователь через несколько месяцев сказал: “Даа, вам нужен был международный скандал, а не самолет”. Я с ним не спорил.

Когда Бутман рассказал вам о плане побега, у вас были сомнения, принимать ли участие?

Я жил тогда в подвешенном состоянии, ждал ареста.

В “отказе” вы тогда не были.

Нет, конечно. Я даже не смог подать документы и хорошо понимал, что новой отсидки мне не избежать. Поэтому искал возможность крупного скандала, начиная с возможности поджога любимой тещи на Красной площади (смеется), и включая все остальное.

Но вы верили, что затея дойдет до реализации?

Я больше всего боялся, что нас возьмут до реализации, будут судить втихаря и скандала не получится. Нас же могли взять в любой момент. Потом уже я где-то прочитал записку Андропова, написанную в мае, за месяц до побега. Она была в Политбюро, там говорилось, что группа сионистов, антисоветчиков возможно готовит покушение на Толстикова, первого секретаря Ленинграда и области. “Киров” тогдашний. Могли взять до дела и скандала не вышло бы.

Ну, втихаря могли судить и после дела.

Могли, конечно, но выбора у нас особо не было. Решили идти до конца. Кстати, с нами же были и двое неевреев: один украинец, один русский.

Мурженко и Федоров.

Да. И я им сказал: “Ребята, вы можете отвалить, это еврейские дела”.

Их вы привлекли в группу.

Да.

Зачем?

Даже не то что привлек. Я им верил, это мои лагерные друзья, я знал, что они не продадут, не предадут, не стукнут, не проболтаются. И я знал, что они мечтают свалить из Советского Союза. И у них было героизированное представление об Израиле и об израильских спецслужбах. Мол, если Израиль за это взялся, то может быть есть шанс.

Но Израиль за это не взялся совсем.

Конечно. Отнюдь.

Потом писали, что их привлекли для того, чтобы из этого дела не торчали “еврейские уши”.

Это я так сказал во время суда, чтобы хоть немного попытаться их отмазать. Это не удалось, и, кстати, их участь была тяжелее, чем многих из нас: один получил 14 лет, второй – 15. Власти сказали так: “Это вам наказание за то, что связались с евреями. Евреям так, а вам еще хуже”. Их и выпустили позднее всех, только по истечении срока.

В “Дневниках” вы написали, что только лагерные дружбы из разряда настоящих. Это так?

Если случается. Не всегда случается, но если да, то верно.

Те, кто отказались участвовать в побеге, мотивировали свой отказ тем, что захват самолета приведет к арестам евреев, ликвидации еврейской деятельности.

“Погромам”, – они говорили.

Погромам, да.

Более того. Бутман Израиль запросил, как они относятся к такому шагу. Сумасшедшим надо было быть.

Вот это для меня загадка.

А чего тут загадочного? Он испугался и прикрылся тем, что Израиль против.

Что значит “Израиль против”? Сидело правительство и решало?

Не знаю. Мне кажется, что он запросил “Мосад”. Кто-то тогда уезжал из России, не помню фамилии.

Ашер Бланк.

Совершенно верно. И он передал с ним письмо, мол мы хотим сделать то-то и то-то. Как вы относитесь? Здесь решили, что это или провокация КГБ или идиотизм. Как Израиль мог не быть против? Тем более, что тогда была масса угонов самолетов палестинцами и прочими. Израиль был против и на международной арене. Как же они могли не возражать? Бутман это сделал, чтобы прикрыть свою трусость. Мол, я был бы рад, но Израиль был против. Понятно же.

Но разговоры о том, что из-за этого арестуют людей, разгромят организации…

Ну, это вечная еврейская реакция. Не надо ковырять в носу, могут начаться погромы.

Но объективно повод был серьезный.

Ну, а что делать? Когда идешь на международный скандал, надо платить цену. Всего было арестовано 39 человек. Нас было 16, включая дочерей Марка Дымшица. И еще 23 человека были арестованы. Это и в Кишиневе, и в Одессе, и в Ленинграде.

По ходу срока вы встречались с “комитетчиками” (участниками подпольного сионистского комитета, которые были арестованы после попытки угона самолета – прим. ред.)?

Нет. Я сидел в лагере особо строгого режима, ходил в полосатых робах, а они в лагере строгого режима.

Здесь встречались?

Пересекались время от времени.

Обид нет?

А чего обижаться? Они испугались, это понятно. Естественно, даже нормально.

А у них на вас? Всё же, вроде бы из-за вас, ваших действий, они оказались в тюрьме.

А чего им обижаться? Они потом все равно приехали в Израиль как герои. И только тянули одеяло на себя, мол мы зачинщики, мы организаторы, мы все это придумали.

В ходе захвата мог пострадать кто-то кроме вас?

Нет. План был прост: связать летчиков и высадить их из самолета. А пассажиров не было. Самолет 16-местный, мы все билеты скупили. Кстати, на суд вызвали двух летчиков, они сказали, что им ничего не угрожало, и что мы ничего опасного для них не делали. В общем, дали показания в нашу пользу.

То есть пострадать никто не мог?

В принципе нет, но никто не знает, как бы все стало разворачиваться по ходу событий. Когда нас бросились арестовывать на летном поле, они напали на какую-то женщину, которая случайно оказалась там. Как сейчас помню, у нее задралась юбка, баба орет. Мы-то молчали, потому что знали, за что нас вяжут, а она вообще не при чем. Так что в таких ситуациях нельзя спланировать все, но мы конечно исходили из того, что крови быть не должно. Мы рассчитывали на международный скандал, на международную защиту, а значит крови быть не должно. Ни в коем разе.

Если бы вы подняли самолет в воздух, и вас попытались бы перехватить?..

Мы оставили письмо, в котором заранее написали, что на посадку не пойдем. Мы написали это заранее.

На борту самолета были дети. (Две дочери Марка Дымшица, предполагаемого пилота угнанного самолета. Дымшиц, же как и Кузнецов, был приговорен к расстрелу. Смертная казнь ему была заменена 15 годами лагерей особого режима – прим. ред.)

А что делать. Грех пал бы на Советы, не на нас.

Вы были диссидентом больше, чем сионистом в то время.

Сначала да.

Не было идеи, что может лучше, как Буковский, как другие, остаться там и бороться, чего-то добиваться.

Буковский все годы был моим ближайшим другом, и я ему уже тогда говорил, что наши дорожки разойдутся. Потому что у меня цель реализуемая. Может вдали, но реализуемая. “А ваша цель, – говорил я ему. – демократизация России – это абсолютная фантастика, этого никогда не будет”. Поэтому в данном случае, они были беспочвенными идеалистами, а мы – реалистами.

Ваша цель – вы имели в виду уехать.

Да. То есть, не сейчас, а через год, через пять, через десять лет. Но цель реализуема. Во всяком случае реальна. А их – беспочвенна.

То есть, оставаться в России вы не хотели изначально.

Я еще в школе мечтал удрать из России. Пошел добровольно в армию. Кто добровольно ходил в армию?

Кто?

Я. (смеется)

В чем идея?

Идея такая. У моего дядьки алкоголика был приятель – лейтенант в военкомате. И я все время расспрашивал его, нельзя ли пойти в армию так, чтобы попасть в Германию, в Польшу, полагая , что оттуда легче свалить. И вот в какой-то момент он мне сказал, что идет набор солдат, которых отправят в Польшу. Я побрился-помылся, пропил с друзьями последние деньги и бегом в военкомат, мол хочу срочно идти служить в Красную армию. Привозят нас на пересылку. Выстраивают, начинают вызывать. Меня вызывают и говорят: “Кузнецов, идите домой, вас призовут отдельно”.

Опа. За какие грехи?

Я ищу этого лейтенанта, с трудом нахожу. Он пошел выяснять, возвращается и говорит, что напротив моей фамилии стоит галочка: за границу не пускать. Я еще в школе зарекомендовал себя как злобный антисоветчик.

То есть, дело не в еврействе папы.

Нет-нет, чистая антисоветчина. И меня вместо Польши – в Приволжский военный округ.

В общем, идея борьбы за права человека вас не прельщала.

Не без этого. Я участвовал, но никаких иллюзий не питал. То есть, я всегда считал, что это хорошая платформа для того, чтобы кусать советскую власть за задницу, но результаты это вряд ли принесет. И поэтому главная идея была все же свалить.

Шансов на эмиграцию легитимным путем у вас не было?

Никаких. Тогда вообще никого не выпускали.

1500 человек уехали в 1969 году.

Это в основном инвалиды и уголовники.

Уголовники?

Ну, естественно, страна избавлялась от балласта. А я ни в одну из категорий не попадал, поэтому никаких шансов на выезд не было, полная беспросветность. К тому же постоянное ожидание нового ареста, слежка. Один из стукачей, который на меня доносил, рассказал мне, что уже готово новое дело. Да я и сам это в атмосфере чувствовал.

Получается, что не только чувствовали, но и знали.

Знал, да. Парень, который был с нами в одной компании и был стукачом, рассказал. Мог соврать, конечно, но думаю, что не врал.

Откуда вы знали, что он стукач?

Он сам рассказал. Увидел, что я догадываюсь, и покаяться решил. И рассказал, что готовится дело. Так ему его куратор сказал, он сам-то дела не готовил.

Вас взяли в аэропорту “Смольное” 15 июня. Следствие длилось несколько месяцев.

Да, до декабря. Но еще до этого, когда мне только разрешили пообщаться с адвокатом, я спросил его о моем приятеле Абраме Шифрине. Мол, как он поживает. Адвокат говорит: “Так он уехал”. И вот тут я понял, что начали выпускать. “Ну, не зря мы паримся”, – думаю. Для меня это была огромная радость.

Первая ласточка?

Да. Потом уже, в ноябре, декабре, стали выпускать. Тоже единицы пока, но это было очень важно, очень значимо. До этого не выпускали просто никого.

Хотел вас спросить об этом позже, но раз речь зашла… Как вы понимаете этот механизм? Почему ваше дело стало тем, что пробило брешь в стене? Почему после вашего дела стали выпускать? Какова цепочка?

Цепочка ясная. Во-первых, у них тоже отчасти гипертрофированное представление о евреях.

У гэбистов?

У властей советских. Они тоже знают, что если бы не евреи, то не было бы революции. Евреев загнали в революцию. Чертой оседлости, погромами. Это придало революции интеллектуальный характер. Возьмите того же Троцкого, который из ничего создал армию. Понимали, что с евреями лучше не связываться. И потом весь мир завопил. Демонстрации, протесты, требование отменить смертную казнь. Они понимают, что котел начинает кипеть и надо немного выпустить парок. Вы подумайте, там ведь не самые глупые люди сидели.

Ну, чуть-чуть бы выпустили, но они ведь совсем открыли.

Так не сразу. Сначала десятки, потом сотни. До тысяч только в 1974 году дошло. Менялось многое. Америка опять же давила.

Вернемся к следствию. На каждого гэбисты давят по-своему, ищут за что уцепиться. Как давили на вас?

Да, по-всякому.

Например?

А как на меня давить. Грехов у меня нет, я не гомосексуалист. Подсадили “утку”, они все время подсаживают. Так вот один “наседка” явно пытался проверить меня на гомосексуальность. Пару раз прикоснулся ко мне, я рявкнул, а потом на очередном допросе сказал, чтобы убрали его, иначе покалечу. Убрали. Что-то подсыпали пару раз.

Подсыпали?

Да. Какой-то препарат, расслабляющий волю. Я это знал, потому что наутро понимал, что накануне болтал без остановки. Но за руку я их не ловил, все это косвенные улики. Но они всегда это используют, тут удивляться нечего.

Но что они хотели от вас получить? Вы же ничего не скрывали кроме того, что касалось других людей.

Я не только ничего не скрывал, а прямо писал, что, мол, виноваты не мы, а вы, вы нас загнали в угол, а этого делать не надо, мы из угла очень больно кусаемся. Целый трактат им написал, почему я так отношусь к советской власти. Честно говоря, это был пересказ книги Бердяева “Истоки и смысл большевистской революции”. Но они эту книгу вряд ли читали. Потом на суде я откровенно говорил о своих взглядах.

Тогда чего добивалось ГБ?

Им важно было, чтобы мы плакались, каялись, а не стояли в гордой позе, почти плевали в них.

Среди вас почти никто не каялся.

Да, только Бодня признал себя виновным. (Мендель Бодня, один из участников группы, согласившийся принять участие в попытке захвата самолета, так как стремился воссоединиться с матерью, жившей в Израиле – прим. ред.) А так я думаю, что мы вели себя вполне достойно. Ну, только Дымшиц сообщил, что стремится в Израиль, чтобы вступить в коммунистическую партию и бороться. Решил таким образом облегчить свою участь. Мол, я не сионист, а коммунист. Это было настолько глупо, что мы только переглянулись. Но он был решительный, смелый и честный. Когда прокурор на суде спросил русскую жену Марка, Алевтину “Как вам жилось с этим евреем?”, она ответила: “Это были самые счастливые мои годы”. (единственный раз, когда голос Эдуарда Кузнецова дрогнул за время интервью)

Как вы считаете, на чем провалилась операция? Как КГБ вышел на ваш след?

О, ну это совсем несложно. В нашей группе было 16 человек. Чтобы завербовать 16, надо переговорить с сотнями. Те, кто отказались, вряд ли очень твердо хранили секреты. Да и люди из группы почти неизбежно болтали. “Вот ты меня бросаешь, а я-то завтра может быть…” При таком количестве участников утечка неизбежна. Это же не нацистская Германия, где семь тысяч офицеров участвовали в заговоре против Гитлера, и гестапо об этом не знало. Такое в Советском Союзе невозможно.

То есть, изначально вы понимали, что шансов на успех нет.

Конечно. Потом это поняли и все остальные.

Смертной казнью вам грозили на следствии?

Не помню, грозили ли на следствии. Вот этого не помню.

А когда на суде эта тема появилась, стало неожиданностью?

Не совсем. Я как-то внутренне был готов. Знаете, за спиной семь лет отсидки. Я видел, как и не за такое давали расстрел. А уж тут-то. Да еще и рецидивист. Ничего удивительного. Тем более, когда выпустили детей Дымшица, я понял, что они готовят почву для жесткого приговора. Хотели продемонстрировать индивидуальный подход. Мол, этих мы освобождаем, а этих расстреливаем.

Дети Дымшица – это две его дочери Юля и Лиза. Они были с вами в самолете? Вернее, должны были быть.

Да. Одной было 14, а второй, кажется, 16 лет. Они были под арестом несколько месяцев, а потом их выпустили. Я сразу почувствовал, что готовится индивидуальный подход. Кого-то отпускают, кого-то расстреливают.

24 декабря был объявлен приговор. Смертная казнь. Вы считали, что это всерьез, или что они пугают, чтобы потом помиловать?

Конечно, всерьез. Я же не школьник, не студентик был. Семь лет лагерей позади. Причем лагерей тяжелых. В 1963 году меня как злостного нарушителя всяческих режимов перевели из лагеря строгого режима в специальный лагерь особого режима. Тогда только появились эти полосатые робы. Так вот за год у нас расстреляли, кажется, девять человек.

В лагере?

В лагере. За наколки “Раб КПСС” – злостная антисоветская агитация и пропаганда. За то, что стукача назвал стукачом – терроризировал заключенного, вставшего на путь исправления. Девять человек за год расстреляли.

Я понимаю, что звучит наивно, но помню, что, когда первый раз читал о “самолетном деле”, был поражен: вы ведь даже до самолета не дошли, вообще ничего не сделали… И смертная казнь.

Ну, а что? По 15-й статье. Приравнивалось к реальному действию.

24 декабря был объявлен приговор. Неделя в камере смертников до отмены приговора. О чем передумалось за это время?

Да, особенно ни о чем, честно говоря. Учил английский по учебнику. Сидел со мной украинец. Ляченко его фамилия была. Его приговорили к смерти и расстреляли.

Все же расстреляли? В “Дневниках” его судьба не упоминается, только ваши разговоры с ним.

Расстреляли, да. А я с ним еще поспорил на две пачки чая, что не казнят. Думал, если расстреляют, то чай отдавать некому, а если нет, то чаю попьем. Он несчастный человек был, попал в так называемые “ножницы”. Он отсидел десять лет за сотрудничество с немцами. Потом, как это часто бывает, местные чекисты, которые хотели “звездочки” на погоны, начали копать. Выясняется, что он в еще одной деревне участвовал в расстрелах. Вроде то же самое дело, но другие обстоятельства. Значит можно пересматривать. Но тут проблема. Максимум 15 лет можно дать. А он уже 10 отсидел и два года до этого. Всего три года что ли? А что колхозники скажут? Вот ему и сказали: “Извини, дорогой, но ты попал в ножницы. Придется тебя расстрелять”. Реальная история. Кстати, в общении с ним у меня родилась одна из моих maxim. Их немного, но есть. Он все плакался мне. Да он и правда был несчастный человек, попал между жерновами советскими и немецкими. “Что я мог сделать? Или я евреев расстреливаю, или меня расстреливают. Зато в 1943 году я спас одного еврейского мальчика, а потом помог одному партизану бежать”. Вот так и родилась maxima: за то, что еврейского мальчика спас и партизану помог – медаль тебе, а за то, что евреев расстреливал – на виселицу. Так и виси с медалью.

Вы сидели с ним в камере смертников. Возникли какие-то эмоции по отношению к нему? Симпатия, ненависть, сочувствие?

Да что там, несчастное существо. Он с тем же успехом мог и в КГБ работать, и в гестапо. Он только одним занят был – как выжить, как шкуру спасти, не очень понимая, что происходит и что куда движется. Нормальный плохой человек.

Смертную казнь вам заменили 15 годами спецлагерей. Расскажите немного, что такое спецлагерь.

(В ответ Эдуард Кузнецов достал из шкафа небольшой конверт, из которого извлек две полоски ткани , заполненные убористым, едва различимым почерком).

Что это?

Это куски оригиналов моих книг.

“Мордовский марафон”?

Да. И “Дневники”. Каждая такая полоска восемь страниц текста.

Как в тюрьме, в лагере, при шмонах и наседках возможно сохранить такие тексты?

Во-первых, в камере у меня наседок не было. Это я уже про лагерь говорю. А во-вторых, надо быть в хороших отношениях с надзирателями. Один раз в день точно шмон. Иногда по два. Им ведь тоже не охота копаться в грязных бушлатах , в пыли под нарами. И у нас всегда были хорошие отношения. Они знали, что, во-первых, я не стучу, а во-вторых, я не попадусь. Бывало ночью открывается дверь: “Кузнецов, иди сюда. Слушай, я мотоцикл разбил, жена покоя не дает. Дай сто рублей” – “Ладно, закрой дверь так, чтобы никто не видел”. Даю ему деньги. “Я тебя отблагодарю”. Ну, и разумеется он меня шмонать не будет. “Сегодня в пять мы придем”. Приходят, он не шмонает, а журналы листает. Или говорит: “Хлеб мокрый, есть же невозможно, сделайте что-нибудь”. Мы устраиваем голодовку, начальника хлебзавода снимают, полгода хлеб нормальный.

Это все уже на спецу?

На спецу, конечно. У меня очень хорошие отношения были с ментами там. Кто такой мент? Обычный житель деревни рядом с лагерем. Ему негде работать. Он пошел в надзиратели. Встречались, конечно патологические садисты, но очень мало. В основном, обычные мужики.

С которым можно договориться?

Конечно. Он тебе и чай принесет, и сало, и водки. Все что хочешь. Хорошие отношения с ними – это главное условие в лагере.

Чтобы выжить?

Не только. Чтобы нормально жить. Я хорошо жил в лагере в этом плане. На том же спецу. Во-первых, это маленький лагерь. Сначала нас было человек 50, потом стало вообще 30.

И кто были эти люди?

По закону это либо приговоренные к расстрелу и помилованные или рецидивисты.

Уголовники?

Там сложная ситуация. Во-первых, сначала было полно уголовников. Человек 60 наверное. Проигрался такой уголовник в карты, растратили общак, что ему делать? Разбросал листовки и стал политическим. Они нам, конечно, сильно портили жизнь. Они и стучали, и вообще тяжелый народ. Хотя среди них попадались и вполне приличные люди. И в какой-то момент мы возмутились. Ну, какого черта? Он получил свои 15 за уголовку, потом еще семь за политику. Семь отсидел, так вали к себе в уголовный лагерь, а он сидит и сидит в политическом. Я подговорил всю нашу публику, и мы объявили голодовку, требуя, чтобы их убрали из зоны после завершения политического срока. Так мы очистили зону от уголовщины, у нас остались одни политические. Ну, может два человека еще осталось.

Кто был в этой зоне?

В основном, националисты. Украинские, литовские, эстонские. Публика приличная.

В эти годы еще “лесные братья” были в лагерях?

Да, конечно.

Расскажите про спец. Каковы условия содержания?

В обычном лагере люди живут в бараках, выходят в рабочую зону работать, а в остальное время могут свободно ходить по территории лагеря. Спецлагерь – это камера. Это фактически тюрьма. Камеры, рядом дворик, где работали, при нем же прогулочный дворик. Все. Ну и прочие ограничения. В обычном лагере две посылки в год, а у нас посылка в год, да и то, когда ты отсидел половину срока только. И то если нет нарушений. Письмо одно в месяц, а на зоне строгого режима – два в месяц.

То есть, вы, получив 15, семь с половиной лет никаких посылок не видели.

Конечно. А как же? Правда раз в год бандероль до килограмма. Но не продуктовая, только вещички.

“Самолетчиков” не было с вами?

Большинство были в лагерях строгого режима. Были Федоров и Мурженко. Но не в одной камере.

Видеться удавалось?

Ну, конечно. Всех же выводили работать в рабочую камеру, так называемую. Причем работали до обеда, после обеда я ложился спать, я всегда после обеда сплю. Открывается дверь, надзиратель такой: “Шевчук, Остапчук, Бондарчук на работу, Кузнецов спит, все понятно”. (смеется) Не трогали.

А что за работа? Что делали?

Работа нетрудная, но вредная. Шлифовали подвески стеклянные. Пылища стеклянная, мокрая. Но я не работал.

Совсем?

Вообще.

И по утрам нет?

Нет, какого черта я буду? Приходил начальник лагеря: “Кузнецов, завтра комиссия из управления. Ты можешь хоть лицо помазать?” “Да иди ты… Сейчас лицо, потом жопу”.

Не давили? Карцеры, например, за отказ от работы?

Да чего давить? Я тогда получал открытки переливающиеся. Как голограммы. Только-только появились. Так вот за такую открытку за меня делали почти месячную норму. Были там люди, которые не могли сидеть в камере. Им нечего было делать, читать они не умели. И были те, кто за вот открытку эту делали норму. Так что формально я работал. Был с нами один, который даже в воскресенье на работу рвался.

Зачем?

Ну, не может человек в камере сидеть. Дай ему что-нибудь делать.

А вы? Читали?

Конечно. Я много книг получал, тогда можно было. “Книга почтой” приходили. Причем хорошие книги приходили. Как-то незадолго до освобождения уже дернули меня в камеру отдельную. Мент шмонает, а рядом стоит капитан гэбешный, кажется Кочетков. Наблюдает, чтобы шмонали как следует. А я только получил бандероль. Там два куска французского мыла и тапочки. Он тапочки ломает, чтобы посмотреть, ничего ли внутри нет, а мыло шилом прокалывает. Я говорю ему: “Ты что делаешь, ты же вещи портишь, а я вижу, что куда-то меня везете. Точно заплатишь за эти вещи”. И точно везут меня в Саранск, там центр гэбешный Мордовии. Уже потом я узнал, что это была специальная поездка перед освобождением, чтобы характеристику составить и так далее. Занимался этим знаменитый полковник Сыщиков.

Чем он бы знаменит кроме фамилии?

О, про него даже Сахаров в мемуарах писал. Очень хваткий мужик, здоровый, под Котовского бритый, хитрый. Действительно хваткий. Привозят в Саранск, в гэбешную тюрьму. Вызывают в допросную камеру, сидит этот Сыщиков. “О, здорово”, – говорит. Мы с ним знакомы, уже виделись. В 1973-м, когда “Дневники” опубликовали, он меня попросил их пересказать. Пересказать “Дневники”. В КГБ были уверены, что невозможно, сидя на спецу, все это написать. Мол, ЦРУ писало. Ну, я ему по памяти почти все пересказал, чуть ли не дословно. Ну, в общем, вызывает. “Эдуард, как дела?” Я ему: “Чего надо?” – “Поговорить” – “Да пошел ты, не буду я с тобой разговаривать” – “Чего так?” Я уже вижу, ему что-то от меня надо, что-то важное. А мне-то что терять? Нечего. Я ему и говорю: “Ваш Кочетков мне тапочки сломал и два куска французского мыла расколол. Пусть отдаст, тогда и разговаривать будем”. Он тут же вызывает Кочеткова. “Ты что, мудак, наделал?” И мне: “Ну, хорошо, тапочки он тебе купит, а мыло французское где возьмет?” Я говорю: “А мое какое дело? Раньше думать надо было”. В общем он туда-сюда. “Ладно, чего ты хочешь?” Говорю: “Позвоните Сахарову и Боннер”. А вы знаете, что они были мои “дядька” и “тетка” пока не гэбисты не раскусили? (Андрей Сахаров и Елена Боннэр заявили, что являются родственниками Эдуарда Кузнецова, что облегчало поддержание связи с ним после ареста – прим. ред.)

Она даже на процессе была вроде бы.

Да, конечно. Кричала “фашисты”, когда смертный приговор вынесли. Так вот, говорю, пусть пришлют посылку. Килограмм красной икры, килограмм черной, “Мастер и Маргарита”, которая тогда только вышла и то ли Цветаеву, то ли Пастернака. Не помню уже. “Хорошо, говорит гэбист, все будет сделано”. Проходит неделя, получил посылку. Все точно. А еще через какое-то время вызывает меня такой полковник Романов. Мордастый мужик, крепкий. Хвалился, что шесть лет был резидентом КГБ в Египте. Говорит: “Я жене и дочке рассказал, что ты получил “Мастера и Маргариту” и Цветаеву, они на меня прямо взъелись. “Как так, заключенные читают, а мы нет?” Я им сказал, что у меня заключенный получил килограмм красной икры и килограмм черной. “А вы когда ее видели в последний раз?”” В общем попросил почитать.

Дали?

Дал, конечно. А еще через какое-то время вваливаются ко мне в камеру четыре полковника и два генерала. “Собирайся”. Куда чего, не говорят. Я так к Романову поближе. “Если на свободу, то книжки можете оставить себе”. Он кивает. Ну, я не знаю, правда или нет гэбешнику соврать недолго. А через месяца два после приезда в Израиль пришли посылок пять с книгами, а среди них Цветаева и “Мастер и Маргарита”.

Отдал таки.

Да. Я рассказывал это, чтобы понятно было, что за книги.

На спец доходили слухи об акциях в вашу защиту, поддержку?

Конечно, доходили. Некоторые мы сами устраивали. Например, начинают нас давить. Всякие ограничения вводят и тому подобное. Надо их на место ставить. Связываюсь с Боннер и Сахаровым. Люди же на свидание приезжают. Редко, но приезжают. Вот и говорю, что нам “край”. Надо нам устроить акцию протеста 5 декабря или 5 октября. Оттуда через какое-то время приходит “окей”. И 5 октября мы объявляем голодовку, а в Париже в этот день проходит демонстрация в нашу защиту, с требованием нашего освобождения. Тогда в Москве, конечно, начинают рвать волосы на жопе, звонить местному начальству: “В чем дело?!” Те начинают оправдываться: “Мы хотели, чтобы Кузнецов на работу вышел”. “Какой Кузнецов?! Прекратить немедленно”. Для них это событие.

Израиль что-то делал?

Делал, конечно. Не так много, как хотелось бы, но делал.

Часто говорят, что Израиль держался в стороне, чтобы не раздражать русских.

Да. Террористы, то се. Могли бы больше сделать на самом деле. Но самое главное сделала Голда Меир, конечно, когда она связалась с Франко. Знаете эту историю? Тогда был вынесен смертный приговор трем баскским террористам. Они двух жандармов убили. И демонстрации шли с требованием помиловать нас с Дымшицем и этих трех баскских гадов. И Франко их помиловал, чем поставил Москву в неловкое положение. Фашист Франко оказался гуманнее коммуниста Брежнева. И ничего не оставалось Москве как нас помиловать.

А во время отсидки Израиль что-то делал?

Делали, конечно. Демонстрации, митинги. Очень много даже, я бы сказал. Но в основном в Америке и во Франции.

О попытке угона самолета писали очень много, о вашем аресте, о суде тоже. А вот об освобождении почти ничего. Вас освободили в 1979-м. Как это было?

Ну, как обычно. Посадили в поезд, в спецвагон для заключенных, повезли в Москву, в Лефортово. В третий раз в жизни я там был. Через пару дней вызывают меня. Сидят за столом два старичка, явно номенклатурных таких. И объявляют мне, что решением, кажется, Верховного Совета меня лишают советского гражданства и высылают за пределы “нашей Родины”. Я только спросил: “Когда, когда?”

Был же обмен, верно?

Да. Освободили двух советских шпионов, арестованных в США и приговоренных к 50 годам заключения каждый. Сняли эмбарго на поставку большого компьютера в СССР. Плюс отменили смертный приговор полковнику Филатову, который был военным атташе, кажется, в Алжире и работал на Америку. Ему дали вышак, а потом заменили 15 годами.

А с вашей стороны?

Освободили Дымшица, меня, Мороза, Гинзбурга и главу пятидесятников, сейчас не помню его фамилию. Прилетели в Нью-Йорк, нас встречала демонстрация в 150 тысяч человек. Пришел сенатор Джексон, помните такого?

Тот, который “поправка Джексона-Вэника?” (поправка к американскому закону, запрещающая предоставление режима наибольшего благоприятствования странам, ограничивающим права человека, в частности свободу эмиграции – прим. ред.)

Да, он самый. У меня с ним фотография есть. Но пробыл я в Нью-Йорке всего два дня. Позвонил Бегин и сказал: “Завтра День Независимости, хотелось бы вас видеть здесь”. Пришлось прервать пребывание в Нью-Йорке и лететь в Израиль.

В том, что касается выбора места жительства, страны, были сомнения, размышления, дилеммы?

Ни секунды.

Даже так? У вас ведь много друзей по разным странам.

Я никогда на многих других похож не был. Для меня было очевидно, что только Израиль.

И как вам страна?

А у меня никаких иллюзий не было. Никогда. Я всегда знал, что это в каком-то смысле, нормальное х..вое государство, как всякое другое.

Но это государство крайне идеологизированное, а вы на процессе сказали, что главное для вас свобода. Не было противоречия?

Нет, конечно. То, что главное свобода, не означает, что идеология на втором месте неважна.

Но пропорции соотношения этого вам не мешали?

Ну, пока я разобрался что к чему, прошло года два. Я же потом уехал работать на радио “Свобода”, главным редактором новостей. Мне предложили, показалось интересным. А когда началась большая алия, я понял, что пора возвращаться и делать хорошую газету. И думаю, что удалось.

Политика? Была у вас такая попытка. (Создание предвыборного списка “Самех”)

Нет-нет. Это скорее была попытка прощупать почву, пообщаться с людьми, понять механизмы. Я не политический человек.

Вам предлагали? Были обращения?

Щаранский предлагал. Когда создал свою партию. Но какой из меня политик, смеетесь что ли? Я на радио работал, потом здесь газету создавал. И, кстати, еще год в Париже проработал. Но не в СМИ. Там я возглавлял Интернационал Сопротивления. Его создали Буковский, Максимов и я. Он объединял представителей, кажется, 15 государств, в которых у власти были большевики или где людям угрожали. Мы делали интересные вещи: помогали дезертирам из Советской армии, тем, кто воевал в Афганистане и бежал. Вывозили их оттуда. Поставляли литературу в Советский Союз. Более того, это была моя идея, мы начали поставлять видеофильмы в СССР. До нас дошли слухи, что там организовываются подпольные клубы, где просматривают фильмы. И мы наладили поставку туда. Через польскую “Солидарность”, грузовиками. Они возили в тайниках, там это частично попадало на рынки, где продавали, частично расходилось по рукам. Это породило реальный ажиотаж. Причем это были не обязательно политические фильмы. Просто хорошее кино. “Однажды в Америке”, другие фильмы.

Если можно, пару слов о России. Вы сказали на суде, что бороться с советской властью – это занятие не столько бесполезное, сколько ненужное, так как она всех устраивает.

Конечно, устраивает.

Вы сегодня смотрите на происходящее там, и что думаете?

Сегодня происходит откровенная реставрация советского строя. И не то, что специально кто-то делает. Это склонность российского народа к такой форме власти. Жесткая вертикаль, максимально жесткая власть. Никакого шатания, никакого расползания в разные стороны. Больше всего они боятся федерализации. Чтобы никто не начал разбегаться.

Возможна демократия в России?

Нет. Ни там, ни в арабских странах. Невозможно. Это противоречит национальному характеру. Что такое русская скрепа? Это чтобы у соседа корова сдохла и чтобы на халяву выпить можно было. Всё.

А сегодняшний Израиль?

Не в восторге, мягко говоря, в политическом плане. Поэтому и голосовать не ходил. Смотрю на то, что делается. Изговнялись все. И рад бы, но не за кого.

Говорят, вы когда-то очень ценили Нетаниягу.

Да, очень. Он бывал у нас дома, я часто бывал у него. Но что поделать – долгая власть портит людей. Хотя он без сомнения очень талантливый человек и на голову выше всех остальных. Это я тоже понимаю. Сильнее его никого нет, несмотря ни на что. Но голосовать не могу.

Так чего не хватает Израилю?

Хрен его знает. Решительности, наверное. Принципиальности. Политической воли нет. Политики играют в свои мелкие игры, делят министерские портфели, пытаются усидеть в министерском кресле, а об Израиле, как таковом, слишком мало думают. А если и думают, то, еще раз говорю, не хватает политической воли. Все время оглядываются на то, что скажет Верховный суд, соседи по партиям.

Вы по отцу еврей, по матери русский. В Израиле, стране, находящейся под сильным влиянием религии, вам это не мешало?

Не без того, конечно. Дураков везде много. Но я давно уже вывел формулу: еврей – это тот, кого считают евреем соседи. В России, в Сирии, где угодно. Считают соседи евреем – значит еврей.

Вы не жалеете, Эдуард Самуилович?

Ни в коем случае. Более того, все это помогает мне спокойнее думать о неизбежности смерти. Сделано важное, очень важное. И сидеть было легче, потому что за дело.

 

 

 

Сегодня, 14 июня, в День скорби и надежды, председатель Еврейской общины (литваков) Литвы Фаина Куклянски не получила приглашение от организаторов памятного мероприятия, посвященного трагическим событиям 1940 г. Может, они забыли о том, что и евреи Литвы вместе с другими гражданами страны были сосланы в Сибирь. Предлагаем вашему вниманию речь Ф. Куклянски о ссылках евреев Литвы, с которой председатель ЕОЛ выступила 14 июня 2016 г. в Сейме.

За 25 лет независимости Литвы у ЕОЛ не было возможности высказаться в День скорби и надежды.  75 лет прошло с начала массовых ссылок жителей Литвы. Для еврейского народа, который подвергался гонениям со времен ассирийцев, вавилонян и римлян, можно сказать, что ссылки — это часть исторического идентитета.

75 лет назад, в 1941 г., было сослано около одного процента тогдашней еврейской общины Литвы. В процентном соотношении – это самое большое количество сосланных из Литвы. Репрессии не сломали еврейское самосознание: в подполье действовали сионистские организации, преподавался иврит, делалось все возможное для того, чтобы члены общины могли выехать в Эрец Исраэль (Палестину).

По словам д-ра исторических наук Соломона Атамука – автора монументального труда «Евреи в Литве ХIV-ХХ века», до Второй мировой войны в Литве выходило 16 еврейских ежедневных газет, 30 еженедельных, 13 непериодических изданий, издано почти 20 литературных сборников.

После оккупации Советским Союзом, были закрыты все еврейские издания (даже популярная среди коммунистов газета „Folksblat“), еврейская община подверглась не только социальным, но и культурным репрессиям. Кроме закрытия еврейских СМИ, увольнения редакторов этих изданий, система взялась за реорганизацию или закрытие научных институтов. Была ограничена деятельность знаменитого Еврейского научного института YIVO, были уволены его сотрудники, конфискованы различные книги и издания, закрыты еврейские библиотеки.

Постепенно советская система решила расправиться с духовными ценностями еврейского народа. Огромным ударом для еврейской общины стала советизация системы просвещения: частных или общинных школ не осталось, часть еврейских школ была закрыта, а в оставшихся запретили преподавать иврит, традиционные еврейские предметы и т.д.

Так как я – адвокат, я интересовалась судьбой своих коллег в первые годы оккупации. Перед выборами в так называемый «Народный сейм» были арестованы известные адвокаты – Лев Гарфункель и Яков Голдберг. По приказу министра юстиции П. Пакарклиса были уволено много адвокатов. По данным З. Толюшаса, от большевистского террора пострадали почти 50 % адвокатов Литвы.

Парадоксально, что 5 июля 1940 г. по приказу министра был уволен старейших адвокат Паневежиса Генрик Ландау, который в качестве адвоката в разное время защищал 40 человек, обвиняемых за коммунистическую деятельность, но это ему не помогло.

Пострадали и адвокаты Вильнюсского края, а также беженцы из Польши. В октябре 1939 г. были арестованы Йосиф и Рахель Черниковы, Юрий Прейс, Александр Розенгольд. Как указано в их делах, хранящихся в Особом архиве, они арестованы «за свою адвокатскую деятельность». Судил их Суд Белорусской ССР по законам Белоруссии. Все получили по 8 лет тюрьмы. В сентябре 1941 их амнистировали как граждан Польши, однако преследования продолжились. Адвокат Ю. Прейс в скором времени был снова арестован и приговорен к 7 годам заключения.

Советская система национализировала имущество общины, была присвоена и большая часть имущества и капитала частных лиц. В 1937 г. в более 200 городках и городах Литвы 56% ремесленных мастерских принадлежали евреям. В первые годы советской оккупации большая часть владельцев лишилась своей собственности, а более крупные были репрессированы. 83% присвоенных в 1940 г. предприятий принадлежали евреям.

Во время земельной реформы у евреев была отобрана земля, а затем последовали аресты.

В Вильнюсе и по всей Литвы были арестованы и депортированы известные еврейские общественные деятели: Рувен Рубинштейн, Лейба Гарфункель, Менахем Бегин, ставший потом премьер-министром Израиля.

Большая часть ссыльных евреев вернулась в Литву после смерти Сталина, а также после 1970 г., когда появилась возможность (особенно с помощью западных еврейских организаций) покинуть СССР.  Многие воспользовались этой возможностью: вернувшись на родину, они столкнулись с жестокой реальностью последствий Холокоста – утратой родных и близких, полностью уничтоженными еврейскими общинами городков и т.д.

Советские диссиденты стремились к реформам в стране, литовские диссиденты мечтали о независимости Литвы, приоритетом евреев стала репатриация в Израиль. Для многих евреев Советского Союза Литва была своеобразной транзитной остановкой перед выездом на родину предков, т.к. в Литве, по сравнению с другими советскими республиками, в то время выдавали намного больше разрешений на репатриацию. Некоторые из них так и не уехали в Израиль, а завязали довольно тесные связи с литовскими диссидентами и остались жить в Литве. Эти евреи и их потомки стали частью нынешней Еврейской общины Литвы.

Жаль, что понятие еврейского ссыльного сегодня почти забыто или игнорируется. Ссылки воспринимаются только как трагедия литовского народа. Наверное, поэтому и права бывших ссыльных еврейского происхождения в независимой Литве восстанавливаются иначе. Об этом свидетельствуют законы О восстановлении гражданства Литвы и права собственности: все ссыльные евреи, которые после ссылки уехали в Израиль, потеряли возможность восстановить свое Литовское гражданство и право на собственность.

В нашей общине также есть бывшие ссыльные. Среди них – Яков Менделевский. Он с родителями жил в Укмерге. 14 июня 1941 их вывезли в Алтайский край. По воспоминаниям Якова, в их вагоне были только еврейские семьи из Укмерге.

Ссылки и репрессии – это общая боль всех народов Литвы. Общая боль должна объединять, а не разделять.

 

 

16 – 18 июня в местечке Кракес (Кроки на идиш, прим. ред.) пройдет «Неделя еврейской культуры» – цикл просветительских мероприятий, который познакомит всех желающих с еврейскими традициями, кулинарным наследием, клезмерской музыкой, историей еврейской общины Кракес.

На месте бывшей синагоги местечка, возле сенюнии (староства), будет установлен информационный стенд, рассказывающий историю еврейской общины. Кроме того, будет открыта выставка «Кракес в межвоенное время» и представлен туристический маршрут «Прогулка по еврейскому Кракес».

Евреи жили в Кракес с середины XVII века. В 1847 г. в местечке проживало 399 евреев, в 1897 – 1090 (59% всего населения). В 1863– 1876 раввином Кракес был Залман-Симха Тройб, с 1880 – Меир Рабинович, в 1897–1907 – Элиягу-Меир Файвельзон (1867–1928), в 1907–15 – Бенцион Ноталевич. В начале ХХ в. в Кракес было три синагоги.

В конце XIX – начале ХХ века многие евреи местечка выехали в США и Южную Африку. В 1908 г. выходцы из Кракес организовали в США землячество. В 1912 г. в Кракес действовало Еврейское ссудо-сберегательное товарищество. В 1915 г. многие евреи были высланы во внутренние губернии России; имущество евреев было разграблено.

Основными занятиями евреев Кракес в 1920–30-х гг. были ремесла, извоз, торговля сельскохозяйственной продукцией. Евреям принадлежали 18 из 20 магазинов и мастерских, 2 мельницы, кондитерская фабрика. Оба врача и единственный фармацевт в городке были евреями. В начале 1920-х гг. начал действовать Еврейский народный банк. Раввином Кракес в 1930-х гг. был Довид Гольдберг (?–1941). Работала школа «Тарбут» (преподавание велось на иврите), несколько хедеров, иешива, еврейская библиотека, самодеятельный театр, действовали отделения различных еврейских партий и организаций. В сентябре 1941 г. евреи Кракес были расстреляны.

На снимке: польская полиция времен Второй мировой войны. Фото из книги Яна Грабовского

В конце этого года на английском языке выйдет книга под названием «На службе: роль польской “синей” и уголовной полиции в Катастрофе». («Синяя», или “Гранатовая” – Granatowa policja – название польской полиции по цвету формы). А пока эта книга вышла по-польски и вызвала бурю, – пишет detaly.co.il.

Уроженец Варшавы, профессор Ян Грабовский посвятил десятилетие сбору материала для книги. Его исследования основаны на работе в архивах Польши, Германии, Соединенных Штатах и Израиля. Он также встречался с очевидцами, среди которых были люди, пережившие Катастрофу, рассказавшие ему об ужасных преступлениях, свидетелями которых они стали. «Я сам был поражен, узнав, какую роль сыграла польская полиция в убийстве польских евреев, – отмечает Грабовский. – Убийство, изнасилование, грабежи – масштабы этой трагедии непостижимы», – пишет он в книге.

Польша перестала существовать, как независимое государство, после завоевания нацистской Германией в 1939 году. В отличие от других стран, оккупированных нацистами, в стране не был установлен местный марионеточный режим. В Лондоне было создано польское правительство в изгнании, прозападное и антинацистское, а подполье начало операции против немцев.

Исключением была польская полиция, которая была восстановлена немцами осенью 1939 года, сразу после завоевания страны. Причиной ее создания, как объясняет Грабовский, была необходимость Германии в наведении порядка в генерал-губернаторстве (районах Польши, которые не были присоединены к нацистской Германии, включая Варшаву, Люблин и Краков). Однако помимо обычных полицейских задач, польские силы, в состав которых входило около 18 000 человек, также участвовали в различных операциях, по результатам которых, они стали, по словам Грабовского «убийцами в форме».

Он показывает, что польская полиция под немецким командованием стала «убийственной и преступной организацией, которая была ключевым элементом в  окончательном решении еврейского вопроса».

На вопрос, не рискует ли он в свете того, что польское правительство ведет борьбу против любого упоминания слова «Польша» в контексте Катастрофы, Грабовский представляет документы, подтверждающие его слова. Однако семантические проблемы – не главное. Суть в том, что его новая книга полностью опровергает преобладающее в современной Польше представление, что поляки не участвовали в убийстве евреев в систематической и организованной форме. По их мнению, это делали отдельные люди, которые не были частью нормального польского общества.

Книга Грабовского разрушает это убеждение. Хотя и под немецким руководством, но с большой охотой и рвением польские полицейские принимали участие в систематических убийствах евреев в городах и в деревнях, в гетто и в местах, где евреи скрывались. «Без польской полиции немцам не удалось бы выполнить свои планы, – говорит Грабовский. – Она стала важным фактором в немецкой политике уничтожения евреев». В одной главе Грабовский приводит множество примеров участия полицейских в “акциях” .

Основной причиной того, что немцы нуждались в польской полиции, было то, что им самим было трудно различать польских евреев и поляков. Еврей, которому удалось сбежать из гетто и смешаться с местным населением, представлял собой серьезную проблему. В этих случаях им и помогала польская полиция, которая хорошо знала своих еврейских соседей и была знакома с местами, где они могли найти убежище. Однако историк также документирует множество других случаев, когда польские полицейские действовали независимо и убивали евреев без какого-либо указания немецкого начальства.

Работы профессора Грабовского вызвали особенно бурную реакцию после публикации его предыдущей книги «Охота на евреев: предательство и убийство в оккупированной немцами Польше». Он заявил, что число евреев, убитых в Катастрофе в результате прямого или косвенного участия поляков могло достигать 200 000 человек. Эта цифра, которая вскоре стала распространяться по всему миру, стала шоком для многих в Польше.

Теперь, три года спустя, Грабовский хочет скорректировать данные. «Должен сказать, что за последние три-четыре года работы я сделал переоценку этих цифр – в сторону увеличения”, – заявляет он.

Причину новой оценки можно найти в обнаруженных им материалах о роли польской полиции в преследовании евреев. Одна из главных причин ярости, которую его последняя книга вызвала среди польских правых – ее «главные герои».

Сотрудники польской полиции считались законопослушными гражданами, которые имели высокий статус в довоенном польском обществе. Во время войны, помимо службы в полиции, многие из этих людей также принадлежали к польскому подполью, которое воевало против тех же немцев, и некоторые по сей день считаются национальными героями в Польше.

На вопрос, как он может объяснить это явление, Грабовский отметил антисемитизм, широко распространенный в Польше еще до Катастрофы, так и эффективную немецкую пропаганду, которая превратила евреев – в глазах польских полицейских – из польских граждан с равными правами в чужаков, которых можно убивать.

Офер Адерет, «ХаАрец»

Ян Грабовский (польск. Jan Grabowski; род. 24 июня 1962, Варшава) — польский и канадский историк, писатель, профессор, доктор наук. Профессор истории в Университете Оттавы (с 1993 года). Соучредитель и член Исследовательского центра Холокоста Института философии и социологии Польской академии наук. Основная сфера научных интересов — Холокост польских евреев.

Работал профессором в университетах Франции, Израиля, Польши и США. Я. Грабовский свободно владеет французским, английским, немецким, польским и русским языками, его статьи напечатаны в научных журналах на английском, французском, польском, немецком языках и иврите. Победитель Международной книжной премии «Яд Вашем» (2014) за книгу «Охота на евреев: предательство и убийство в оккупированной немцами Польше».

Ян Грабовский родился в 1962 году в Варшаве. В 1986 году получил степень магистра истории в Варшавском университете.

В 1988 году Я. Грабовский переехал из Польши в Канаду. С 1993 года работает профессором в Университете Оттавы, где преподает историю. В 1994 году защитил докторскую диссертацию по истории в Монреальском университете.

С 2011 года Ян Грабовский был назначен Председателем отдела по изучению расизма, антисемитизма и Холокоста им. барона Фридриха Карла фон Оппенгейма в научно-исследовательском центре Яд ва-Шем.

18 июля 2014 года в рамках V летней школы по еврейской истории и вопросам полиэтнического прошлого Центрально-Восточной Европы Я. Грабовский провел лекцию на тему «Роль польской „Гранатовой полиции“ и польской Kripo (уголовной полиции) в „окончательном решении еврейского вопроса“».

Книги Яна Грабовского положительно восприняты в научном сообществе (включая и Германию) и многократно рецензировались. В частности, в 2014 году труд Грабовского был отмечен высшей Международной книжной премией «Яд Вашем».

В 2016 году стал членом-корреспондентом в Центре Манделя. В июле 2017 года преподавал в Хайфском университете курс «Истребление польских евреев, 1939—1945 гг.».

За исследование темы Холокоста польских евреев польские националисты угрожали профессору убийством. В 2009 году польский сайт начал атаку на Я. Грабовского, печатая статьи с нацистскими заголовками «Зиг Хайль, мистер Грабовский». В январе 2011 года Ян Грабовский успешно выиграл судебный иск против этого сайта. Апелляция польского сайта, печатающего нацистские наезды на профессора, была отклонена. Он также выиграл судебный иск против владельца сайта, публикующего нацистские материалы, и тот был вынужден перечислить деньги польской организации, объединяющей переживших Холокост «Дети Холокоста».

19 июня в Шакяйском районе Литвы, в деревне Сударгас, будет открыт памятник известному американскому писателю, автору знаменитого романа «Над пропастью во ржи» Джерому Дэвиду Сэлинджеру. Отец писателя Соломон Сэлинджер литвак, родители которого уехали в США из Сударгаса в ХIX веке.

Идея открыть память Дж. Д. Сэлинджеру принадлежит выходцу из этого края, продюсеру Роландасу Скайсгирису.

«У всех бывают какие-то «идеи фикс». Скажем, для многих важна родина, а для меня важно конкретное место, в котором я родился и вырос. Пару лет назад Аудрюс Сяурусявичюс (экс-глава общественного Радио и ТВ Литвы LRT прим. ред.) рассказал мне о том, что предки Сэлинджера из деревеньки Сударгас, которая находится совсем рядом возле того места, откуда родом и я. Вот, тогда и решили, что надо как-то отметить этот факт, поставить памятник или установить художественную инсталляцию», – рассказал Р. Скайсгирис.

Идею памятника Сэлинджеру поддержала и сенюния (староство, прим.ред.) Сударгаса. Автор монумента – скульптор Нериюс Эрминас.

 

Председатель Еврейской общины (литваков) Литвы ответила на письмо-извинение парламентария Аудрюса Шимаса.

Напомним, в конце мая на Youtube была выложена запись заседания парламентского комитета по национальной безопасности и обороне, во время которого два его члена голосуют (в частности, представитель фракции правящей партии «крестьян и зеленых» А. Шимас), вскидывая руки в нацистском приветствии.

Председатель Еврейской общины (литваков) Литвы Ф. Куклянски обратилась к спикеру парламента В. Пранцкетису и главе парламентского комитета по национальной безопасности и обороне Д. Гайжаускасу дать оценку «зигующим» членам Сейма.

После этого, 28 мая, член фракции правящих литовских “крестьян” А.  Шимас на заседании Сейма принес извинения за то, что форма его голосования кому-то напомнила приветствие нацистов, он сказал, что просто голосовал.

“Я очень извиняюсь по поводу моего голосования, но это никак не было связано ни с какими действиями, не было направлено против кого-либо”, – сказал А. Шимас. На следующий день парламентарий направил письмо Еврейской общине, в котором принес извинения, подчеркнув, что его действия неправильно трактовали.

В письме А. Шимасу председатель ЕОЛ Ф. Куклянски отметила:

«Хочется верить в искренность вашего извинения, вместе с тем, нас удивляют ваши утверждения, что ситуация искусственно обостряется, а Еврейскую общину (литваков) Литвы пытаются втянуть с «некорректные политические игры, наносящие урон этике и чести политиков». Подчеркну, что ЕОЛ – независимая организация, и ею никто не манипулирует. Обязанность общины – чтить память 6 млн евреев, погибших в годы Холокоста и делать все возможное, чтобы одна из самых страшных трагедий ХХ века никогда не повторилась. Прежде всего, это – просвещение общества, и Вы могли бы принять в этом участие. Например, организовать в вашем округе (Биржайско-Купишском) лекции историков о Холокосте, встречи с бывшими узниками гетто и т.д. ЕОЛ с радостью поддержала бы такую гражданскую инициативу, став партнером этих просветительских мероприятий. Считаем, что такие мероприятия и подобные инициативы с участием парламентариев послужат развитию толерантности и взаимопониманию.

Поэтому призываю Вас не ограничиваться извинениями, а продемонстрировать настоящее лидерство и реальную работу», – говорится в письме председателя ЕОЛ Ф. Куклянски.

 

7 июля исполняется 160 лет со дня рождения известного литвака, американского еврейского журналиста и писателя Авраама (Эйба) Кагана (Кахана).

Внук раввина из местечка Вид, сын преподавателя хедера в городке Велиж Витебской губернии Авраам (Эйб) Каган стал видным американским журналистом и общественным деятелем. Он родился 7 июля 1860 года в Пабярже. Щедро одаренный, Авраам успешно окончил школу, затем с отличием окончил Виленский еврейский учительский институт.

После окончания института в 1881 году А. Каган стал преподавателем русско-еврейской школы в Велиже. Увлеченный социалистическими идеями юноша принимал активное участие в еврейском революционном движении. Вскоре молодой учитель подвергся преследованию со стороны царской жандармерии. Чтобы избежать ареста, Авраам Каган был вынужден эмигрировать.

В июне 1882 года Авраам Каган прибыл в Соединенные Штаты Америки. Поселившись в Нью-Йорке, он непродолжительное время работал на табачной фабрике, потом жестянщиком в мастерских. За изнурительный труд в течение 10–12 часов в день хозяева платили ему гроши. А. Каган примкнул к растущему в стране рабочему движению. В 1888 году он сыграл активную роль в создании первых еврейских союзов рабочих, в частности, стал одним из организаторов Объединения еврейских профсоюзов.

Одновременно А. Каган в качестве корреспондента сотрудничал в русских периодических изданиях «Русский еврей», «Вестник Европы» и других. Но сотни тысяч евреев, прибывших из Российской империи и стран Восточной Европы, говорили и читали на языке идиш и были заинтересованы в прессе на еврейском языке. Именно Авраам Каган заложил основы первых еврейских средств массовой информации. Он был инициатором издания еженедельника «Ди найе цайт» («Новое время», 1886), «Ди арбайтер цайтунг» («Рабочая газета», 1891–1896), журнала «Ди цукунф» («Будущее», 1892–1897). На страницах этих изданий под именем Эйб Каган печатались статьи, где раскрывались трудности, с которыми сталкивались еврейские иммигранты, анализировалось положение рабочего класса в стране и его борьба за свои интересы.

Преданность Эйба Кагана газетному делу, постоянное совершенствование приносили ему удовлетворение. Однако недюжинные способности и таланты Эйба Кагана прежде всего проявились в ежедневной газете на языке идиш «Форвертс» (Вперед), первый номер которой вышел 22 апреля 1897 года. Он был основателем и в течение почти пятидесяти лет (1903–1951) главным редактором этой газеты. Усилиями Эйба Кагана газета сыграла важную роль в жизни «новых американцев», помогая еврейским эммигрантам найти свое место в стране. Газета «Форвертс» стала духовным центром жизни еврейской общины. О ее популярности и авторитете свидетельствует рост тиража газеты. В 1924 году он достиг 250 тыс. экземпляров.
Долгие годы Э. Каган радовал читателей редакционными статьями и яркой публицистикой.
Он привлек к работе в газете выдающихся деятелей еврейской литературы. В разные годы в газете «Форвертс» печатались Шолом-Алейхем, Шолом Аш, Исаак Башевис-Зингер и другие писатели с мировым именем.

Эйб Каган, человек огромной эрудиции, заражал своей энергией и обаянием молодых авторов. Он воспитал и дал путевку в журналистику и литературу многим писателям и поэтам, в том числе большой группе молодых литераторов: Саулу Гинзбургу, Симе Гринбергу, Леону Кобрину, Аврааму Лесину, Аврому Рейзену, Иосифу Рольнику, Арону Раппопорту, Йоэлю Энтину, Нохэму Юду и другим, ставшими цветом еврейской культуры Америки первой половины ХХ века.

Эйб Каган был не только блестящим журналистом и публицистом, главным редактором газеты, но и прекрасным прозаиком. Его рассказы и повести оставили заметный след в истории еврейской литературы.

Огромную популярность у многочисленных читателей вызвал роман Эйба Кагана «Взлет Давида Левинского» о жизни евреев-эмигрантов в США, изданный на английском языке в 1917 году. Критики называют это произведение – первым классическим романом в американской еврейской художественной литературе.

Кроме того, Каган перевел на идиш произведения Эмиля Золя, Виктора Гюго, Ивана Тургенева.

Творческую деятельность Эйба Кагана увенчали мемуары «Блетер фун майн лэбн» («Страницы моей жизни») в пяти томах. Три тома воспоминаний были также переведены на английский язык.

Эйб Каган скончался 31 августа 1951 года в Нью-Йорке на 91 году жизни.

В 1975 г. вышел фильм американского режиссера Дж. М. Сильвера «Хестер Стрит», снятый по роману А. Кагана, а в 1990 г. режиссер П. Бергер представила свою версию произведения писателя – кинофильм «Импортный жених».

В Литве создана интерактивная карта культурного наследия евреев страны. Авторы проекта – Ассоциация культурного наследия евреев, объединяющая самоуправления и другие организации Литвы, цель которых – представить еврейское культурное наследие страны.

Интерактивная карта предназначена для желающих познакомиться с историями еврейских общин Литвы и известных во всем мире литваков, штетлами (еврейскими местечками), увидеть сохранившиеся на территории Литвы каменные и деревянные синагоги. Создатели карты надеются, что она послужит стимулом для туристических путешествий по Литве.

Интерактивная карта будет дополняться новыми объектами, историями, фотографиями. Сейчас она представляет более 200 объектов.

До конца лета планируется создать версию на английском языке.

 

Полиция Вильнюса отказалась возбуждать дело по инциденту с мотоциклистами в нацистской форме.

Первое городское управление полиции Вильнюса отправило электронное письмо Еврейской общине (литваков) Литвы с отказом расследовать инцидент, произошедший в День Победы 9 мая, когда неизвестные мотоциклисты разъезжали по городу в нацистской форме.

Ранее ЕОЛ направила в Генпрокуратуру запрос о возбуждении дела в отношении данных мотоциклистов по факту проявления антисемитизма. В свою очередь в прокуратуре передали материалы для расследования полиции Вильнюса.

Там сообщили, что проверили мотоциклистов во время мероприятия и не обнаружили нацистских символов на их униформе. По словам следователя Виталии Авглите, полицейские на месте вынесли байкерам предупреждение, что их действия могут носить оскорбительный характер, и предложили разойтись.

Она отметила, что в Литве не существует законодательного запрета на публичное воспроизведение немецкой военной музыки.

Напомним, 9 мая группа байкеров в форме вермахта под звуки нацистского марша проехалась по Старому городу Вильнюса и вокруг здания посольства России на ул. Латвю.

Байкеры сначала попытались попасть на Антакальнисское кладбище, где захоронены жертвы Второй мировой войны. Полиция не пустила их на кладбище, поскольку они были  в форме нацистской Германии.

Несмотря на то, что нацистская символика в Литве запрещена, байкеры не были задержаны.

 

Почта Литвы выпускает 5 июня в оборот почтовую марку, посвященную 300-летию со дня рождения Виленского Гаона. Ее номинал – 81 цент, поэтому письма с такой маркой можно отправлять за границу.

Тираж почтового знака – 20 тысяч. Вместе с маркой будет выпущен и конверт первого дня со спецгашением.

Авторы марки – творческая группа JUDVI&AŠ – Виктория Сидерайте-Алон, Юрате Юозенене и Альбинас Шиманаускас.

На почтовом знаке изображены: ивритская буква ש шин, графическая форма которой похожа на символическую корону Виленского Гаона, к тому же, по гематрии, «шин» — это 300; стилизованные свитки Торы и, вместе с тем, это — раскрытая книга, напоминающая Скрижали Завета и арочные окна синагоги. Цветовая и графическая стилистика марки напоминает старинные еврейские узоры декора.

Lukas Aluzas, Радио LRT, LRT.lt

В боях за независимость Литвы участвовало немало евреев. Предполагается, что в армии Литвы, формировавшейся в 1918-1923 годах, служило около 3 тыс. мужчин еврейской национальности. В решающих боях за Литву в 1919-1920 годах погибло более 60 солдат-евреев.

Вдоль литовско-польской демаркационной линии ситуация не успокаивалась еще несколько лет.

19 марта 1923 года шестеро литовских военнослужащих, в числе которых были Мотл Кац и Авром Штрам, в окрестностях деревни Палепяй (Капчяместская волость) охраняли войсковую роту от возможных нападений поляков. Когда те стали нападать, караульные решили не отступать и стреляли в неприятеля до тех пор, пока не закончились пули.

LRT.lt напоминает, что эскадрон польской кавалерии, который составляли 120 пехотинцев и 30 всадников, в деревне Палепяй напал и жестоко убил воинов полевой охраны – младшего унтер-офицера 4-ой роты 11-го Вильнюсского пехотного полка Йонаса Тауриса, рядовых Владаса Вярпятаса, Йонаса Яруцкиса, Аврома Штрама и Мотлa Каца. У погибших литовских воинов были отсечены руки, ноги, отрезаны уши, выколоты глаза. Погибших военных было трудно узнать. Все они были перевезены в Алитус, их останки на кладбище сопровождали три священника, полковой оркестр играл траурный марш.

М. Кац и А. Штрам были похоронены на Алитусском еврейском кладбище, к сожалению, следы их могил сегодня не сохранились. LRT.lt напоминает, что в годы войны за независимость Крестами Витиса были награждены 19 евреев. До сих пор ни одна их могила не найдена.

Ученые применили новейшие методы генетических исследований к пергаменту, на котором были написаны Свитки Мертвого моря – древнейшие еврейские религиозные тексты, дошедшие до наших времен. Было установлено, что кожа, пошедшая на изготовления значительной части книг, происходит от животных, обладавших генетической связью, – сообщает newsru.co.il

Эта связь типична для текстов, написанных шрифтом, характерным для Кумранской общины. Книги, попавшие в Кумран из внешнего мира, этими особенностями не обладают. В них Писание записано в другой редакции.

Как отмечает пресс-служба Управления древностей, находка означает, что для евреев, живших около 2000 лет назад, толкование Священных книг имело гораздо более важное значение, чем каноническая точность текста. Евреи эпохи Второго храма были готовы воспринимать разные редакции Писания.

Новое исследование, в котором принимали участие и специалисты из Швеции, поможет лучше понять духовный мир наших предков, в том числе – его мистические аспекты, которым Кумранская община уделяла большое внимание.

“Существует множество фрагментов Кумранских свитков. Было непонятно, как их соединять – ведь ошибка может привести к значительному искажению текста. А если установить, на какой шкуре были записаны те или иные фрагменты, задача сводится к составлению частей мозаики”, – рассказывает профессор Тель-Авивского университета Одед Рахави.

Свитки Мертвого моря – общее название 25000 фрагментов пергамента и папируса, обнаруженных начиная с 1947 года в районе Кумрана. Они поставили перед исследователями двойную задачу: восстановить книги по фрагментам, а также определить, отражает ли эта библиотека духовный мир иудаизма конца эпохи Второго храма, или же собрание характерно только для конкретной общины ессеев.

“Представьте себе, что еврейский мир уничтожен, от него осталась одна библиотека, и та принадлежит экзотической, изолированной секте. Какие выводы можно было сделать на ее основании о евреях в целом? А ДНК животных поможет нам разобраться, какие книги принадлежат ессеям, а какие попали к ним из внешнего мира”, – говорит профессор Рахави.

“От представившихся возможностей просто кружится голова. Управление древностей, отвечающее за хранение свитков, стремится к сотрудничеству с израильскими и иностранными исследователями, находящимися на переднем крае науки. Это поможет нам расшифровать одну из главных археологических находок XX века”, – говорит основательница отдела Свитков Мертвого моря в Управлении профессор Пнина Шор.

Ученые отмечают, что к концу античности Писание кодифицируется, возникает единая редакция. И если сейчас один и тот же текст можно найти в синагогах по всему миру, 2000 лет назад в одном собрании находилось несколько вариантов священных книг. Теперь необходимо понять, идет ли речь об уникальной библиотеке или о явлении, характерном для иудаизма Второго храма.

“Генетический анализ показывает, что существуют два различных варианта Свитка Иеремии, попавших в Кумранское собрание из внешнего мира. Это означает, что существовала другая концепция базового принципа Писания, согласно которому его источник – Всевышний”, – отмечает профессор кафедры иудаизма Тель-Авивского университета Ноам Мизрахи.

Проф. Пинхос ФРИДБЕРГ,
Вильнюс, obzor.lt

31-го мая 2020 года на сайте сомнительной репутации tiesos.lt появилась статья

„Iš savo varpinės“ pasakoja: Kazys Škirpa išgelbėjo žydų rabiną?

(Рассказывает «со своей колокольни»: Казис Шкирпа спас раввина?)

Прежде всего, хотел бы заметить, что уже заголовок статьи пахнет тавтологией: «žydų rabinas»/еврейский раввин – это «масло масляное».

В цитированной статье имеется видео, в котором упоминается весьма солидный и уважаемый журнал “Tablet”.

Юрий Каннер, президент Российского еврейского конгресса

echo.msk.ru

5 лет назад, 29 мая 1945 года, власти только недавно освобожденной советскими войсками от германской оккупации Норвегии арестовали самого известного в мире норвежца – лауреата Нобелевской премии по литературе (1920 г.) Кнута Гамсуна и предали его суду за сотрудничество с врагом, коллаборационизм.

Гордости нации было в ту пору почти 86 лет. Он почти ничего не слышал. Производил впечатление человека не вполне в себе. На суде, состоявшемся через два года, утверждал, что не был в курсе зверств, творимых нацистами. Такой себе старичок – божий одуванчик.

Судьи ему не слишком поверили, но в тюрьму, в отличие от его жены, сажать не стали – конфисковали имущество и отправили в психушку на несколько месяцев, лишили дома – доживать ему пришлось в доме престарелых.

Особо отличившихся коллаборационистов (а Гамсун принадлежал к числу наиболее отличившихся) в послевоенной Норвегии обычно расстреливали. Так что он получил исключительно мягкий приговор, и престарелый писатель обязан им не милосердию властей, а заступничеству Москвы. На том, чтобы Гамсуну сохранили жизнь (более того – «дали спокойно дожить») настоял Молотов в беседе с членами норвежского правительства в изгнании. «Вы слишком мягки, господин Молотов», — сказал ему на это будущий министр иностранных дел. В мягкости сталинского наркома подозревали редко, но именно он спас нобелевского лауреата от расстрела.

Увлечение германским нацизмом было Гамсуна искреннее, идеологическое, сознательное и даже – в его понимании – патриотичное. Он ненавидел англичан, презирал Америку, которую хорошо знал, и считал нацистскую Германию надеждой западного мира. Пламенный патриот Норвегии, Гамсун приветствовал оккупацию своей страны немецкими войсками. Восхищался Геббельсом, подарил ему свою нобелевскую медаль, извиняясь за то, что ничего более дорого у него нет. Встречался с Гитлером – правда, вывел его из себя своими жалобами на немецкую марионетку во главе Норвегии – Квислинга (кстати, расстрелянного осенью 1945-го – за него Молотов не заступился, — Ю.К.). А когда до Норвегии, уже фактически освобожденной, дошла информация о самоубийстве Гитлера, написал о нем душевный некролог, назвав это чудовище спасителем народов.

То, что автор 30 романов и тысяч рассказов и статей, единственный норвежский писатель, представивший отечественную литературу в мире, избежал смертного приговора в Норвегии и даже смог уже после суда написать свой последний роман в бедной келье дома престарелых, — следствие отнюдь не любви и уважения к нему норвежцев.

При упоминании имени Гамсуна в его стране тут же говорят о позорном факте его сотрудничества с нацистами. Так было после войны, где книги национального классика издавались меньше, чем, например, в СССР. Так и сейчас – его стыдятся.

И это говорит о норвежцах больше, чем те очевидные грехи, что совершила часть из них во время войны, а грехов этих было достаточно – от полномасштабного участия норвежской полиции в «окончательном решении еврейского вопроса» до добровольческого легиона СС «Норвегия», воевавшего под Ленинградом, и даже пропагандистского полка СС, где служил сын Гамсуна.

Нам есть, с чем сравнивать. Когда я вижу, как устанавливают памятники сотрудничавшим с нацистами во время войны на Украине, называют их национальными героями на том основании, что они мечтали о свободе своей страны, убивая евреев, поляков, русских и не согласных с ними украинцев лишь по досадной необходимости, когда я вижу кадры парадов латышских, литовских, эстонских легионеров, я вспоминаю Гамсуна.

Он сделал для Норвегии несравненно больше, чем Бендера или Шухевич для Украины, а Цукурс для Латвии. Но его в Норвегии стыдятся, а ими на Украине и в Латвии гордятся. В этом – разница. И меня не убедят, что разница между тем, как сегодня живет и как воспринимается в мире Норвегия и эти страны, никак не связана с разницей в их отношении к своим героям и антигероям.

В конце прошлой недели президент США Дональд Трамп подписал образовательный закон о Холокосте, который называется «Никогда снова».

Теперь сотрудники Американского мемориального музея Холокоста должны будут разрабатывать и распространять ресурсы, повышающие осведомленность жителей США в истории Холокоста и его уроках.

В течение пяти лет ежегодно в специальный фонд будет поступать два миллиона долларов, а также частные пожертвования от заинтересованных лиц.

Благодаря этим средствам будет создан онлайн-репозиторий с учебными материалами о Холокосте.

Член Палаты представителей Кэролин Мэлони отметила, что этот закон поможет бороться с антисемитизмом, ведь дети с самого детства будут знать о последствиях ненависти.

Шавуот входит в список самых важных еврейских праздников. В этом году праздник начинается вечером 28 мая.

Шавуот является религиозным торжеством, и назначен он в честь дарования Торы – события, произошедшего в 2448 году от сотворения мира (1312 год до н.э.) на горе Синай в период Исхода из Египта. Тора («Пятикнижие Моисеево») и Скрижали Завета (Десять Заповедей, которые стали для всего человечества морально-этической базой существования на все последующие времена).

Интересно, что Шавуот, хотя и базируется на крайне важном для нас событии, точной даты не имеет. С иврита Шавуот переводится как «недели». Момент его проведения привязан к началу Песаха. Он должен отмечаться ровно через 7 недель после окончания первого дня Песаха.

По еврейской традиции праздник начинают отмечать с вечера предыдущего дня после захода Солнца, дождавшись появления на небе первых звезд. С этого момента начинают действовать все законы и традиции: в зданиях зажигаются свечи, в синагогах читается вечерняя специальная молитва Маарив. А после того, как закончится торжественное богослужение, в еврейских домах накрываются праздничные столы.

На данном факте следует остановиться особо, ведь у ашкеназских и сефардских евреев подходы к праздничной трапезе существенно разнятся. Традиционно считается, что в момент дарования Торы не успевали приготовить кошерную еду, поэтому пришлось отмечать это событие исключительно с применением молока и продуктов из него. И сейчас праздничная трапеза – это всевозможные мучные и молочные изделия.

 

Но данная традиция обязательна лишь для евреев-ашкеназов. Сефарды имеют несколько отличные взгляды на этот счет, поэтому вполне могут лакомиться мясными блюдами. Причем сефардские общины в разных регионах составляют собственное меню, часто очень отличающееся от соседей, не говоря уж о том, насколько сильно оно отличается в разных странах, к примеру, в Марокко, Йемене и Грузии.

Учитывая, что Шавуот еще ассоциируется и с началом нового цикла жизни природы и стартом уборки урожая, дома и синагоги украшаются листьями деревьев, травами, цветами, а свитки Торы – лепестками роз.

Среди традиций, которых следует придерживаться есть и такая. В праздничную ночь никто не должен спать. Это требование распространяется на всех, даже на маленьких детей. А все потому, что момент дарования Торы у подножия горы Синай мы едва не проспали. И теперь всю ночь надо читать отрывки из Танаха. Разработан и порядок ночного чтения отрывков, именуемый «Тикун лайл Шавуот».

Так повелось еще со средних веков, что именно в Шавуот мы начинаем приобщать своих маленьких детей к Торе. Едва встанет Солнце, родители ведут своих чад в синагогу. А чтобы первый урок приобщения к Торе им лучше запомнился, он делается сладким, причем, в буквальном смысле. На урок приносят пирог и мед. В процессе урока на пирог наносятся слова из Торы и отдельные буквы. Учитель называет их, а ученик повторяет, и после того, как все написанное будет прочитано, пирог и мёд съедаются.

Даже дорога из дома в синагогу и обратно наполняется дополнительным смыслом. Туда ребенка ведут, накрытым особым покрывалом, чтобы он учился в покорности и скромности. Обратная дорога, по возможности, проходит вдоль берега реки, так как Тора обычно сравнивается с водой, а ребенок должен иметь доброе и щедрое сердце.
История возникновения Шавуота для всех евреев является основой единства, к какой бы общине мы не принадлежали.

 

Театровед, профессор Маркас Петухаускас

ВСЮ ЖИЗНЬ СТАВЛЮ ОДИН СПЕКТАКЛЬ

Мальчик из деревни Пажиобрис, что возле Шилувы, не участвовал в художественной самодеятельности, в отличие от многих других будущих театралов, не мечтал стать актером, не бегал в театр. Первый спектакль увидел в 10-ом классе. Зато любил прозу – Толстого, Достоевского; знал, что есть Шекспир, но не читал его, потому что «тогда это было неинтересно». Старшая сестра правовед, у которой, по словам брата, «глаз профессионального зрителя», и учитель Бронюс Бурняцкас – «политолог, светлая личность, своего рода Леонардо Шилувы», подтолкнули Някрошюса поступать в Консерваторию. Так Эймунтас оказался на курсе Витаутаса Чибираса и Дали Тамулявичюте. Через года два, водушевлённый этими замечательными режиссерами, поступил в ГИТИС на режиссёрский.

Хочу рассказать о спектаклях молодого режиссера, которые малоизвестны а, возможно, вообще неизвестны за границей. В Литве их видели и помнят в основном зрители старшего поколения. А прошло относительно не так уж много времени, когда сердце театрального гения внезапно остановилось.  Неужели это уже история?

Приблизительно лет сорок тому назад Эймунтас мне рассказал: «Поехал в Москву учиться без республиканского направления. Конкурс огромный, кажется, пятнадцать человек на место. Курс набирал известный режиссер Андрей Гончаров. Прочитал стихотворение Маяковского, написал режиссерскую экспликацию по сценарию Маргерит Дюрас «Хиросима, моя любовь». Гончарову понравилось. Курс получился интернациональный – представители восьми стран мира.  Из Прибалтики я один. Все пять лет был на грани отчисления из института. Гончаров беспощадно ставил мне тройки по дисциплинам специальности. Некоторые студенты за пять лет поставили отрывки из пяти пьес, а я за это время, быть может, из пятидесяти: «Ричарда III-его», «Фауста», почти всю трагедию «Моцарт и Сальери», но Гончаров их постоянно отклонял, как неудачные. Слышал без конца: «Не та школа, не та манера, не тем путем идете…».

Эта беседа состоялась тогда, когда я готовил к печати первый аналитический портрет творчества Някрошюса «К метафоре жизни» (1983). В разное время в газетах, журналах и альманахах я публиковал рецензии на почти все спектакли режиссёра: «Вкус мёда» Ш. Дилени, «Балады Дуокишкиса» С. Шальтяниса, «Иванов» и «Дядя Ваня» А. Чехова, инсценировка «Квадрат», «Пиросмани, Пиросмани…» В. Коростылёва, рок-опера «Любовь и смерть в Вероне» (по мотивам трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта») и др. Понять суть творчества Някрошюса мне помогла появившаяся возможность  присутствовать на его репетициях. Помнится, зал за моей спиной пустовал: Эймунтас весьма неохотно пускал посторонних на репетиции. Осмелюсь предположить, что такая привилегия мне досталась, когда режиссер уверовал в мою театроведческую состоятельность. На репетициях ещё присутствовал молодой театровед, заслуживший подобное доверие, Рамуне Марцинкявичюте, большую часть своего творчества посвятившая в дальнейшем исследованию искусства Някрошюса.

Эймунтас Някрошюс пришёл в литовский театр на волне необычайно талантливой, многочисленной молодой режиссуры семидесятых: Даля Тамулявичюте, Витаутас Чибирас, Йонас Юрашас, Повилас Гайдис, Йонас Вайткус, Гитис Падягимас, Саулюс Варнас. Когда после стремительного обновления театра и полемики по вопросам сценического искусства наступило время размышления. Наглядный пример схоластических споров того времени – бесконечные рассуждения, кто важнее – актер или режиссер. Парадоксально, но после первых постановок Някрошюса его обвиняют в том, что он, следуя новой моде, «кувыркается через себя» и требует того же от актеров. Но именно в его спектаклях Костас Сморигинас, Ремигиюс Вилкайтис, Видас Пяткявичюс, Даля Сторык, Кристина Казлаускайте, Владас Багдонас создали роли, открыв новый, значительный этап в своем творчестве, а во многих случаях – важную веху театра.

Так случилось, что я видел репетиции спектакля «Дядя Ваня», вызвавшего бурю обвинений в «кувырканиях» режиссера. Не буду называть тех мастеров театра и театроведов, известных писателей и других художников, которые возмущались интерпретацией Чехова. Скоро большинство «обвинителей» стало петь дифирамбы искусству режиссера. Но самое главное, что Някрошюс не сдался, а его «любительский» «Дядя Ваня» привлек в Молодежный театр море зрителей, которые ночами дежурили в очередях у билетной кассы. Помню, как только начался спектакль, сидевшая рядом со мной «первая леди» литовского театра Моника Миронайте начала возмущаться ужасной «самодеятельностью». Выразительно вздыхая, она всё пыталась уйти, я же, прижимая ее руку к подлокотнику кресла, вполголоса убеждал ее не спешить, напоминая, что и она смело экспериментировала.

Диссонансом яростной критике прозвучал поступок выдающегося американского драматурга Артура Миллера. Будучи в Литве и увидев спектакль Някрошюса «И дольше века длится день», встал на колени перед режиссером, вручил букет цветов и, наверное, первый назвал его гением. Усилиями драматурга и знаменитого поэта Аллена Гинзберга спектаклям Някрошюса удалось проникнуть через «железный занавес» – после гастролей в США о литовском режиссере узнал весь мир.

Някрошюсу не раз приходилось отвечать на вопрос о мотивах появления еврейских траурных мелодий в его спектаклях. Театровед Рамуне Марцинкявичюте в монографии „Eimuntas Nekrošius: erdvė už žodžių“ («Эймунтас Някрошюс: пространство за словом», 2002), обоснованно утверждает, что долгое время не обращали внимания на начало спектакля «Дядя Ваня», где музыка звучит раньше слов Чехова. Во время гастролей в Амстердаме Някрошюс на вопрос, почему он прибег к мотивам еврейской элегии «Кадиш», ответил: «Это не только русский или литовский спектакль, он и еврейский, так как иудаизм дал первый импульс христианству и культуре». Театровед точно отмечает, что «уже с первых мгновений спектакля – литургией на иврите, доктором Астровым, ищущим вену, – режиссер сообщает о совершенно ином понимании Чехова […]. Някрошюс очень оригинально интерпретировал время – и как структурный элемент спектакля, и как знак исторического контекста. Он неожиданно осмыслил известный лейтмотив чеховской драмы – аллюзия на тех, которые будут жить после нас через сто или двести лет…

Кто хоть раз видел «Дядю Ваню» в Молодежном театре, без сомнения запомнит появившуюся по воле режиссера хулиганскую тройку слуг – полотеров, натирающих воском паркет. Они полировали его страстно, яростно, с нескрываемой ненавистью – то ли к мелькающим на глазах господам, то ли ко всему миру, который «порабощенные» хотели бы, каждый по-своему, изменить. Римгаудас Карвялис, Витаутас Таукинайтис и Юрате Анюлите создали очень удачные партитуры необычайно смешных своих персонажей. У зрителей, видящих разбивающуюся и летящую посуду, переворачивающиеся столы, не остается никаких сомнений, какая тут грядёт «перестройка»…

Все спектакли Някрошюса, какие бы они не были разные, связаны общей нитью. С момента дебютного «Вкуса мёда» мы почувствовали «вкус» любви к человеку. Возможно, это звучит и несколько старомодно. Духовность, гуманизм прежде всего раскрываются через внимание к актёру, коллеге, с которым рука об руку создается спектакль. Ничто так не волнует режиссера, как судьба человека в наш сложный век распадающихся, прерывающихся связей. Трагическая эрозия личности и поиски внутреннего соприкосновения с Другим – лейтмотив «Баллад Дуокишкиса», «Иванова», «Кошки за дверью», «Квадрата», «Любви и смерти в Вероне», «Пиросмани, Пиросмани…».

Диалог как антитеза прерванной связи. Театр как диалог. Такова эстетическая позиция режиссера, рождающая соприкосновение искусства со зрителем. Някрошюс для каждого спектакля ищет иное художественное выражение, открывая новые миры, существующие автономно по внутренним, найденным режиссером для конкретной постановки сценическим законам правды.

Лет шестьдесят тому назад первый на литовской сцене чеховский Иванов переживает тяжелую драму «лишнего» человека. В трактовке режиссера Паневежского театра Юозаса Мильтиниса Иванов (актёр Стасис Петронайтис) по-юношески верил, что его спасет нетронутый жизнью оазис, чистая любовь Саши. Между тем Иванов Някрошюса на каунасской сцене отчаянно от безысходности льнёт к Саше. Это уже совершенно другая драма, практически переступающая последний предел бытия. Трагедия современного человека, у которого катастрофически оборвались духовные контакты с миром. Стремление Някрошюса, чтобы Иванов сам дождался жестокого конца, близко и Чехову. Рисуя среду Иванова, режиссер использует даже гротеск, принцип комедийных масок (что, вроде бы нехарактерно драмам Чехова). Все без малейшего сомнения верят любой клевете циника Боркина, унижающего, ненавидящего, растаптывающего человека. Однако никто из окружающих не вслушивается в слова правды, не обращает внимания на доводы Саши. Человека, которого никто не слышит, Чехов назвал самой распространенной русской фамилией – Иванов. К Ивановым глухо это общество.

Някрошюс акцентирует: в глазах окружающих все пошлые слова Боркина, все обвинения ложатся на «грешные» плечи Иванова, независимо даже от того, как он себя ведет. А на морально деградировавшего Боркина смотрят снисходительно, с симпатией – ах, такой милый, милый циник…

Женившись по большой, благородной любви на еврейской девушке, Иванов рисковал испортить репутацию, но окружающие убеждены, что он так поступил из меркантильных соображений. Словно подбитая птица, он пытается взлететь, пробиться к свету. Однако будущую женитьбу на Саше опять-таки воспринимают за альянс «по расчету». Первая жена Анна (Сара) перед смертью, а затем и Саша, тоже перестают ему верить. Иванов (актер Пятрас Венсловас) не может ни объясниться, ни как-то приспособиться, что позволило бы восстановить пошатнувшиеся отношения с окружающими. Все мосты уже сожжены – обратной дороги нет. Ужас духовной катастрофы раскрывается очень сдержанно. Иванов необщителен, неразговорчив. Словно «выключившийся», скрывающий свое душевное состояние. Не может ни оправдаться, ни объясниться, от этого еще более раним. Беззащитен не только перед боркиными, но и перед женой, перед Сашей. Иванов уже ничем не интересуется. В первой сцене спектакля он даже не читает книгу (как написано в пьесе). Еще недавно он был энергичным, талантливым, а сейчас, вдаль устремив бессмысленный взгляд, равнодушно грызет яблоко. Не случайно Боркин полушутя прицелился из ружья не в Иванова, как у Чехова, а в доктора Львова. Тем не менее, выстрел не раздастся и в финале, как, опять-же, предусмотрено в пьесе. Герой спектакля будет угасать медленно и тяжело.

Всю отнятую у Иванова энергию режиссер максималист как бы переносит в мир вымышленных образов – летящую карету нереальных надежд. Это словно ироническое противопоставление полету знаменитой гоголевской тройки. Вот карета несет Иванова в счастливую Сашину страну, хотя в действительности она никуда не летит, никого не везет. Маячит застывшая с повисшими оглоблями… Красно-черная цветовая гамма кареты ассоциируется с катафалком, в котором хоронят любовь Иванова и Саши, а позже, в финале спектакля – и обоих Ивановых, их судьбы.

Вся визуальная, пластическая и звуковая структура «Иванова» обладает огромным эмоциональным воздействием. Также эмоционально из уханья совы (ремарка Чехова) неожиданно выплывает мелодия поминальной еврейской молитвы, раскрывающая трагедию Анны (Сары).  Уханье совы и трагические звуки Кадиша будут сопровождать Ану (актриса Рута Сталилюнайте), напоминая, что, несмотря на принятие христианства, она все равно не в состоянии забыть дух предков. Режиссер здесь продолжает отчётливо слышимый в пьесах Чехова драматизм оборванной струны.

Режиссер укорачивает текст драматурга: спектакль заканчивается предпоследней сценой пьесы. Иванов медленно вытягивается на полу словно бессильный обиженный ребенок.  Человек, который до дна осушил бокал своей судьбы. Сумасшедший? А может, мудрец, стремящийся к небытию? «Где Матвей? Пусть он свезет меня домой», – просит Иванов, снимая ботинки, и как-то неловко свернувшись, замолкает. Он затихает уже рядом с Анной, в одной карете смерти. Оба тихие, безропотные, рухнули мечты всей жизни…

Ни в одном другом «Иванове», какие довелось видеть, не было такой духовно хрупкой, трагической Анны. (Разве только прекрасная актриса Московского Малого театра Констанция Роек шла аналогичным путем). Усилиями режиссера и Руты Сталилюнайте её героиня Анна занимает в спектакле такое же место, как и Иванов. Сравнительно небольшой, скупой на слова текст не помешал актрисе раскрыть глубокую драму этой женщины. Любящая и жертвующая собой, смелая и нерешительная – она озаряет спектакль светом своей личности. Как всегда «режиссируя себя», Сталилюнайте удалось соединить мысль, эмоциональное и пластическое выражение в завершенную трагическую картину. Кстати, Някрошюс не раз предлагал актёрам создавать собственную партитуру роли.

Раскрывая в спектакле «Иванов» трагедию безверия, режиссер по – новому осмысляет чеховский духовный максимализм.

Каким поэтическим может стать любой предмет окружающего мира, если к нему прикасается театральная магия трансформации! К примеру, возьмём приятеля Пиросмани, немого Сторожа (актер Видас Пяткявичюс), своеобразного двойника души страдающего художника. Он берёт пустую бутылку и дует в неё, чтобы разрушить слепую стену равнодушия – раздаётся странный свистящий звук, возводящий в метафору страшную драму одиночества.

«Самое главное для меня в театре, – утверждал Някрошюс, комментируя высказанные в моей рецензии о спектакле «Пиросмани, Пиросмани…» размышления, – художественная реальность, именно художественная, а не первый слой бытовой правды. Но не хочу оторваться от земли даже на пядь. И все же оторваться от земли необходимо, чтобы зашевелился воздух сцены, чтобы родилось чудо театра. Путь от найденной детали к чистому чувству, к актерской сущности – весьма скользкий. Только Сторожу Пяткявичюса было естественно дуть в бутылку, а другому актеру, например, Антанасу Шурне, я искал бы другой способ выражения одиночества. Здесь обязательно надо хорошо узнать актёра, почувствовать его природу. Тут же всё – как на аптечных весах. Долго искал, как выразить судьбу Пиросмани, великого,  при жизни непризнанного художника. Думал – вот был «черный» человек, никому ненужный бедняга, никому неинтересный. Но пришла слава, и вдруг стал всем нужен, а его уже нет. Хоть бери и неживого с опозданием обели… Может, посыпать мукой? Так появилась сцена посыпания мукой Владаса Багдонаса – Пиросмани».

В спектакле «Квадрат» железная кровать, предмет тюремного быта, актёр Костас Сморигинас превращает в мир духовной метаморфозы своего героя. А пересчитывание кусочков сахара превращается в метафору рождающейся любви, верности и терпеливого ожидания. А также в мучительные усилия преодолеть не только сотни километров, разделяющих двух людей, но и в поэтический образ духовного сближения. А падающий белый дождь из этих кусочков сахара – в знак счастья близости. Аналогично пустая, треснутая консервная банка в руках актёра превращается в передатчик сигналов человеческого тепла. Они преодолевают холодное, безжизненное пространство, тюремный режим запретов… Достаточно рукам Сморигинаса прикоснуться к помятой, потертой одежде «зека», и понимаешь – это предстоящий праздник встречи человека с человеком.

Действительно, «Квадрат», по словам критика Марцинкявичюте, это спектакль манифест. В смысле художественном и общественно-политическом. Спектакль был понятен людям разного образования и вкуса. Он был почти единодушно поддержан критикой. Видимо, всё это предопределило неожиданно большой успех, а также премии режиссеру и актёрам на театральном фестивале Литвы, посвящённом такой важной в советское время дате, как съезд КПСС. Это действительно курьёз, далеко не лишенный юмора. Тем более, что в «Квадрате» много недвусмысленных намёков на строгий бесчеловечный режим, на бессрочную жизнь в тюрьме. Зрители уже давно усвоили Эзопов язык в театре, так что популярность «Квадрата» лишь росла. Многие шли смотреть его по несколько раз.

«Я всегда тщательно готовлюсь к репетиции. Много пишу: экземпляр пьесы бывает весь исписан, даже на титульном листе не остается места. Всегда жаль, что так мало пустого места… В основном фиксирую не саму концепцию, а ее осмысление в конкретной сцене. Вместе с актерами много ищу, потом тщательно отбираем то, что я и они принесли на сцену. Иногда дома кажется, что это – гениально, приходишь на репетицию – все совершенно иначе. Для меня очень важен вопрос сценического героя. Не скрою, симпатизирую герою, которого постигло несчастье, человеку, которому нужно не только сочувствие, но и помощь. Надо помнить, что в зале сидят пять – шесть сотен зрителей – сколько же невидимых нитей протянулось бы от каждого на сцену, и обратно в зал. Я систематически посещаю свои спектакли. Могу на пальцах сосчитать, когда пропустил какую-либо постановку. Это очень важно для актёра. Постоянное присутствие режиссера показывает, что ему интересен спектакль, это объединяет актёрский ансамбль. Хожу и на спектакли коллег. Нравится «Миндаугас» Повиласа Гайдиса, «Село Степанчиково и его обитатели» Генрикаса Ванцявичюса (видел несколько раз), «Король Убю», «Строитель Сольнес» Йонаса Вайткуса и другие постановки. Огромное впечатление оставили некоторые спектакли Юрия Любимова, Анатолия Эфроса. Но, откровенно говоря, не было режиссера, которому хотел бы подражать. Сознательно сдерживал себя: в театре никого не надо повторять. Ни Эфроса, ни Любимова, ни кого-либо другого».

Някрошюс пришел в Молодежный театр в то время, когда постановками Дали Тамулявичюте в нем было сформировано определённое направление сценического искусства. На него можно было опереться. Был репертуар, основанный, в первую очередь, на драматургии Саулюса Шальтяниса, который можно было продолжить. Стремление творить с актёром и через него создавало ёмкое понимание театра Некрошюса, как искусства синтетического. Особое место уделялось таким его компонентам, как сценография, музыка, свет, звук. Широкая, часто неожиданная, стилистическая, жанровая амплитуда спектаклей. Каждый спектакль – это и новые поиски вместе со сценографом, особенно с Адомасом Яцовскисом, попытки по-новому исследовать возможности жанровой стилистики игры.

Работая над постановкой рок-оперы по мотивам трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта», режиссер превращает жанр оперы в самобытную драму. Со слугами драматической музы, а не с музыкантами, доказывает беспредельные возможности синтетической природы настоящего театра. Ему доступно всё – духовность человека, живопись, скульптура, музыка, архитектура, психология, танец и статика. Так в Шекспировской трагедии закрепляется визуальная музыкальность игры и драматизм музыки; острота выражения пантомимы и психологическая действительность; стилистическая целостность замысла и полифония жанров, их органическая диффузия. Позднее Някрошюс ещё не раз потрясет театр своими музыкальными, оперными постановками, подарит миру новые художественные перспективы этого жанра.

Эймунтасом Някрошюсом поставленные на мировых сценах Данте Алигьери, Уильям Шекспир, Иоганн Гёте, Лев Толстой,

Фёдор Достоевский, Антон Чехов, Альбер Камю, как и новаторская режиссура оперы – это уникальный вклад в театр новой эпохи. Постановки литовского режиссера молниеносно разошлись по сценам всего мира, вписавшего золотыми буквами его имя в историю театра. Они громко звучат везде, где интересуются театром. Но громче всего, пожалуй, в Италии – на второй родине Эймунтаса. Visionario – под таким несколько мистическим именем мечтателя с неповторимым воображением его полюбила, как известно, вся Италия.

Лучшим постановкам Някрошюса присущ лиризм литовского театра, сдержанность, а его аскетизм усиливает строгость сценической метафоры. Психологизм, сжатый почти до символа, но пульсирующий единением, надеждой и верой.

Пьеса Саулюса Шальтяниса «Баллады Дуокишкиса» (по мотивам повести «Дуокишкис»), которую Някрошюс поставил на каунасской сцене еще в далеком 1978-ем, как я и предсказывал в своей рецензии, вызвала полемику. Понятно, почему. Культура народа жива своей памятью. Каждое новое поколение неизбежно пытается заново осмыслить перекрестки прошлого, чтобы можно было жить сегодня и творить завтра. В советские годы это был очень смелый, опережающий время спектакль о двух системах, воплощенный в образах Йезуса  Григалюнаса и Пярнаравичюса, смертельная схватка, в которой погибают мечущиеся, не нашедшие своего места в жизни спельскисы. Постановочная режиссура была необычной, не сразу понятны и правила ее игры. Някрошюс вместе со сценографом Надеждой Гультяевой и композитором Саулюсом Шяучюлисом сумел всем сценическим, пластическим и звуковым строением спектакля раскрыть смысл безжалостного драматизма истории.

Черствый, как тот хлеб твёрдостью в камень, который везет на повозке Пулманас (актёр Леонардас Зельчюс). Эти буханки хлеба по дороге заменяют камнями мужики во главе с Йезусом Григалюнасом. Образ согнувшегося под камнем человека многозначителен. Камень драматической судьбы Пулманаса. Тот самый, которым пытается как-то защититься Йезус Григалюнас. Напоследок камень обретает вид его могильного холма с воткнутыми вилами, образующими крест… В глубине сцены деревянное возвышение, на котором вырастают придорожную деревенскую часовенку напоминающие ворота: через них проходят живые, чтобы вывезти мертвых, и мертвые, чтобы забрать живых… Опускающаяся и снова поднимающаяся, широкая, дырявая доска способна превратится в пылающую печь, и в стену, за которой поджидает смерть; а также большим, качающимся, словно колыбель, столом для трагической последней вечери, когда учителя Спельскиса подкосит пуля бывшего ученика Йезуса Григалюнаса. Спельскис в исполнении актёра Витаутаса Григолиса – мягкотелый, мечущийся между двумя лагерями человек. Смешной и вместе с тем драматичный. Его рождественские исповедальные «монологи» вырастают в выразительный театральный символ. Посмертный выход Спельскиса и застрелившегося гимназиста (актёр Альгимантас Поцюнас) на сцену под разрывающиеся звуки марша напоминают экстаз dance macabre.

Валдас Жиленас создает образ Йезуса Григалюнаса, ассоциирующий в спектакле с партизанским вождем. Актёр раскрывает его в двух органически переплетающихся плоскостях: скульптурная сдержанность и экспрессия внутренней силы; юношески привлекательная красота, по-детски нежные черты лица и горящие ненавистью глаза. Григалюнас не выходит на сцену, а всегда неожиданно появляется, кувыркаясь через брёвна ворот. Актёр Кястутис Генис в роли Пярнаравичюса являет собой защитника оккупационной власти. Такой боец истребительных отрядов официально именовался «народным защитником». Подобных политических определений в спектакле Някрошюса 1978 года, разумеется, нет, но они очень зримо присутствуют во всей художественной ткани сценического произведения. (Партизанское вооруженное сопротивление советской оккупации в Литве происходило в первое послевоенное десятилетие.- Ред.). В визуальной композиции спектакля они, Григалюнас и Пярнаравичюс, словно два полюса, между перекрестным огнём которых мечутся спельскисы. Оба они одеты в подчеркнуто одинаковые серые дорожные плащи путешественников.

Судьбы молодого поколения выдвигаются на первый план во второй, наиболее захватывающей части спектакля. Тяжелый характер и еще более тяжелую, истерзанную ошибками судьбу старшего сына Спельскиса Аугустаса раскрывает актёр Пятрас Венцловас. Особенно близкий спектаклю Някрошюса внутренний драматизм, присущий актерской природе Юрате Онайтите, пронизывает образ Эльзы Пулмонайте. А хрупкий лиризм героини актриса внезапно сменяет жёсткой иронией. Своеобразное трио Аугустаса, Эльзы и Жигимантаса (актёр Робертас Вайдотас) становится идейной и эмоциональной кульминацией спектакля. Они не только подводят баланс прежней жизни старого Спельскиса и Пярнаравичюса, но и осмысливают широкие горизонты будущего молодого поколения. Смертельный выстрел в трагическом финале в одночасье заговорил молодым голосом, будто завтрашний день, перечеркнувший и многое из прошлого похоронивший, но и что-то сохранивший, научившийся чему-то.

И вдруг пришла в голову мысль: этот же спектакль не только о послевоенном времени. О вечной борьбе двух миров, старого и нового, которая происходит везде, но всегда – и в сердце человека. Сегодня можно смело сказать, что это – лейтмотив всего гениального творчества Някрошюса, спектакля, который, выражаясь словами режиссера, он ставит всю жизнь.

Нет, сердце Эймунтаса Някрошюса не остановилось. Оно бьется в его спектаклях.